Но самое большое, тихое чудо творила я. Сила лилась из моих ладоней полноводной рекой, стоило мне лишь коснуться земли, корней старых деревьев или спин приходящих из чащи существ. Я не просто лечила раны – я возвращала. Болота на глазах съеживались, неохотно уступая место изумрудным лугам. Чахлые, искорёженные сосны распрямлялись, с тихим шелестом выпуская молодую, нежную хвою. Даже вода в ручье за Домом стала такой прозрачной, что в ней можно было пересчитать все самоцветные камушки на дне.

И твари... они менялись вместе с лесом. Они не становились обычными зверями, нет, они обретали свою истинную, изначальную суть. Шестиглазая ящерица потеряла лишние глаза, зато её чешуя заиграла невероятным изумрудным узором, напоминающим драгоценный малахит. Наша «металлическая птица» больше не скрипела ржавыми деталями – она запела, и голос её был чист, как звон серебряного колокольчика. Они теряли своё уродство, открывая миру странную, дикую и величественную красоту.

Однако главное исцеление случилось ночью, в тишине нашей комнаты. Торрин стоял передо мной, освещённый лишь мягким светом звёзд за окном. В его глазах больше не было боли – только бесконечное, бездонное доверие. Я положила ладони ему на грудь, туда, где когда-то под кожей пульсировало и жгло чёрное проклятие. И я пустила свет внутрь.

Я не просто глушила боль, я искала самый корень тьмы, выжигая его дотла своей нежностью, любовью и своей силой целительницы. Торрин вздрогнул, его пальцы судорожно сжали мои плечи, но он не отстранился. А когда свет угас, под моими пальцами оказалась идеально ровная, чистая кожа. Ни одной багровой трещины. Ни одного следа прошлого. Только живое тепло и ровный стук сердца. Когда он открыл глаза, я увидела в них такую лёгкость, будто с его души наконец свалилась вековая гранитная гора.

Теперь он официально был графом Стоунхиллом. Королевские указы вернули ему всё: титул, родовое поместье, честное имя. Столичные архитекторы уже почтительно донимали его расспросами о планах по восстановлению края.

А мне... мне шли письма. Десятки писем на дорогом пергаменте с золочёными гербами. Извинения, оправдания, приглашения на все мыслимые рауты и балы королевства.

«В честь восстановления высшей справедливости», как писали те самые люди, что ещё недавно кидали в меня огрызками и кричали гадости в спину. Теперь их двери были снова распахнуты, а моё имя было очищено от грязи настолько, что сияло не хуже фамильных бриллиантов.

Я смотрела на эти свитки и понимала: мир вокруг изменился. Но самым важным было то, что я больше не нуждалась в их одобрении. Потому что правда, любовь и мой настоящий Дом уже были со мной.

Я читала письма, сидя на прогретом за день крыльце, и тихо, почти про себя, смеялась. Каждое из них – накрахмаленное, пахнущее дорогими духами и лицемерием – я аккуратно складывала и отправляла в камин. Это была лучшая растопка: на забаву фениксятам, которые с восторгом гонялись за искрами от горящих извинений.

Мне не нужны были их золочёные залы и светские сплетни. Моё место было здесь, в этом оживающем лесу. В моём Приюте для зверей, среди моих ворчливых и чудесных «чудаков». Это был мой осознанный выбор. Моя настоящая жизнь – пахнущая мятой, влажной корой и бесконечным покоем.

Однажды вечером Торрин пришёл один, без сопровождения и суеты. Он просто подошёл к порогу – высокий, спокойный, лишенный прежней ледяной брони. Тень от его широкоплечей фигуры мягко легла на мои грядки, где уже пробивались первые светящиеся ростки редких трав.

– Ты могла бы жить во дворце, – сказал он просто, глядя на мои руки, перепачканные в тёмной, живой земле.

Я отряхнула ладони о передник, поднялась и встретилась с ним взглядом. В этом взгляде больше не нужно было искать подвох или прятаться от бури. От его нового вида, от этого спокойствия во мне растекалось тепло.

– Мне и здесь удивительно хорошо, – улыбнулась я, чувствуя, как вечерний ветерок шевелит волосы. – Потолок не течёт, окна не дуют. А компания… компания здесь просто исключительная.

Я кивнула на Пэрси. Кот, притворяясь глубоко спящим на перилах, всё же выдал себя подрагивающим кончиком хвоста и одним прищуренным глазом.

Между нами повисло молчание. Но теперь это не была та вязкая, тяжелая тишина прошлых дней. Это было тёплое, уютное соучастие. Мы прошли через слишком много боли, чтобы тратить драгоценные минуты на пустые слова.

Мы вошли в дом. Пока я мыла руки, стараясь смыть остатки земли, Фликер, восседавший на притолоке, вдруг фыркнул и выдохнул в камин целую горсть искр. Те, повинуясь какому-то хулиганскому порыву феникса, сложились в воздухе в нелепое, сияющее сердечко. Ох, Фликер… никакого такта.

Я смущённо прошла к столу, чувствуя, как щёки заливает румянец. Села за стол, гипнотизируя перед собой тарелку с фруктами.

– Слишком слащаво, – проворчал Пэрси, даже не потрудившись открыть глаза. – Но раз уж обстановка стала такой… благородной, я требую пересмотреть меню. Может, хоть раз обойдёмся без этих ваших диетических кореньев? Я бы не отказался от пафосного ужина с индейкой.

Торрин проигнорировал кота. Он сделал шаг ко мне и положил руку на спинку моего стула. Его пальцы едва касались дерева, но я кожей чувствовала исходящее от него тепло.

– Ты спасла не только меня, – сказал он тихо, и в его голосе я услышала ту самую хрипотцу, от которой по телу пробежали мурашки. – Ты спасла сам Дом. И эту землю. По всем законам – и магическим, и человеческим – они теперь твои.

Я подняла на него глаза. В его зрачках больше не было ни капли той старой, ледяной стены, только спокойная, бездонная уверенность и нежность, от которой у меня сладко ёкнуло под рёбрами.

– А ты? – спросила я чуть севшим голосом.

Уголки его губ дрогнули. И я увидела ту самую редкую, драгоценную улыбку, которая предназначалась только мне одной.

– Похоже, я – обязательный бонус к земельному участку.

Я рассмеялась. Звонко, от души, так, что Пэрси наконец открыл глаза от возмущения. А Торрин... он засмеялся в ответ. Это был низкий, грудной смех человека, который наконец-то позволил себе быть счастливым.

За окном, в сиреневых сумерках, начинался великий концерт Гиблых земель. Но это больше не был вой или стон. Это было мирное урчание леса, переливчатые трели птиц и довольное кваканье жаб. Музыка жизни, которая праздновала своё возвращение.

А потом он наклонился и обхватил меня за талию, легко поднимая с места. Его губы коснулись моих – сначала осторожно, почти несмело, пробуя на вкус мою готовность. И я ответила. Ответила со всей той страстью и благодарностью, что копились во мне всё это время.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, небо за окном окончательно погрузилось в бархатную синеву. Наш Дом светился изнутри мягким янтарным светом, напоминая огромный, уютный маяк среди моря деревьев.

В небе, оставляя золотистые росчерки, кружил Фликер, а за ним, потешно растопырив неокрепшие крылышки, пытались поспеть три маленьких огненных комочка.

Пэрси, растянувшись на перилах во всю длину своего пушистого тела, громко вздохнул:

– Ну вот. Полнейшая идиллия. Сахарный сироп в промышленных масштабах. Слишком много счастья на квадратный метр. Где драма? Где благородные страдания? Сплошная скукотища…

Я прижалась к Торрину, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно под моей рукой, и тихо рассмеялась.

– Всё кончилось, Пэрси. Вся драма осталась там, за туманами. Теперь только жизнь. Самая обычная. Самая лучшая на свете.

И наш Дом, будто соглашаясь, тихо, по-домашнему потрещал балками, обнимая нас своим тёплым, живым светом.

Конец