— Пит! Держись! — её голос дрожал. Она видела его раны. Предплечье, бедро, ключица. Кожа вокруг разрезов уже воспалилась, покраснела, по краям проступал странный, фиолетовый отёк. Из ран сочилась не алая, а тёмная, почти чёрная жидкость.

Он был в сознании, но его глаза плохо фокусировались. Судороги пробегали по его телу мелкими, неконтролируемыми волнами.

— Вода… — прошептал он, губы почти не шевелясь. — Промыть… Вымыть яд…

Она поняла. Схватила свою флягу, откупорила её и вылила содержимое на рану на предплечье. Он вздрогнул, застонал — промывание чистой водой было новой пыткой. Но она видела, как с водой вытекает какая-то густая, маслянистая субстанция. Она сорвала с себя часть рукава рубашки, намочила её в реке и начала с силой протирать раны, пытаясь физически удалить яд.

— Держись, — сказала она, уже не прося, а требуя.

Но яд уже был внутри. Она это видела. Его зрачки были неестественно расширены, дыхание — поверхностным и частым. Судороги становились сильнее.

— Слушай меня, — она схватила его за лицо, заставила посмотреть на себя. Его взгляд скользнул по ней и ушёл в пустоту. — Ты должен бороться. Ты слышишь? Ты не можешь сдаться сейчас. Не после всего этого.

Он что-то пробормотал. Она наклонилась.

— …Кит… — было едва слышно. — …уходи… пока… тихо…

Ярость, горячая и чистая, ударила ей в голову.

— Заткнись! — прошипела она. — Я никуда не ухожу. Ты вытащил меня сюда. Теперь твоя очередь держаться. Понял?

Он не ответил. Его глаза закатились. Тело обмякло окончательно, судороги перешли в мелкую, постоянную дрожь. Он был без сознания.

Китнисс отпрянула, охваченная паникой. Потом глубоко, с силой вдохнула. Паника была роскошью. Её не было. Была задача.

Она осмотрелась. Узкий каменный мешок. Река сзади. Трупы обезьян спереди, которые скоро начнут разлагаться и привлекать других падальщиков. У неё почти не осталось стрел. Он беззащитен. Она встала на ноги, вытерла окровавленные руки о брюки. Подобрала его тесак — он был тяжелее, чем её нож. Подошла ко входу в коридор, готовая к тому, что из леса снова появятся жёлтые глаза.

Вокруг царила тишина. Даже река звучала приглушённо. Солнце поднялось выше, превратив кровавую баню у входа в бутафорскую декорацию из чёрных тел и блестящих луж. Китнисс Эвердин прижала спину к холодному камню и подняла тесак. Она больше не думала о мести карьерам. Не думала о победе. Она думала только об одном: лишь бы Пит не умер сейчас.

Тем временем, в Центре управления играми.

Воздух в Центре управления был прохладным, стерильным, насыщенным озоном от работающих голопроекторов и тихим гудением серверов. Сенека Крейн стоял перед главным экраном, его пальцы лежали на сенсорной панели пульта, будто пианист перед концертом. На экране, разбитом на десятки квадратов, плясали тепловые сигнатуры, бились сердца, мерцали трекеры. Но его взгляд был прикован к двум ярким точкам в секторе 7-Дельта. Они сближались. Идеально.

Рядом, в глубоком кресле из полированного чёрного дерева и кожи, восседал Клаудиус Темплсмит. Он не касался панелей. Он наблюдал. Его роль была иной — не дирижировать оркестром, а оценивать гармонию готового произведения. Его безупречный костюм цвета воронова крыла поглощал свет, а лицо, освещённое мерцанием экранов, казалось вырезанным из старой слоновой кости — благородным, непроницаемым и холодным.

— Запускаем «Скакунов», — голос Крейна прозвучал чётко, без эмоций. Это был рабочий момент. На одном из экранов ожила схематичная карта с рощей «Альфа-Семь». Десятки красных значков замигали и начали движение. С другой панели донеслись данные: скорость, агрессия, фокус на целевые биометрические показатели — адреналин и кортизол зашкаливали у обеих целей. Идеальная приманка.

— Смотрите, — Крейн позволил себе лёгкую, профессиональную улыбку. — Они идут по расчётному коридору. Как по ниточке.

На основном экране теперь была картинка с камеры-наблюдателя, закреплённой высоко на сосне. Две фигурки выскакивали на берег, а из зелёной чащи за ними вырывалась, словно извергаемая самим лесом, волна чёрных, стремительных тел. Визг, даже через динамики, отфильтрованный и лишённый настоящей мощи, всё равно заставлял вздрогнуть пару техников.

— Красиво, — пробормотал Крейн. Он коснулся джойстика. — Немного подкорректируем угол… Чтоб прижало к воде. Зрелищнее.

Он направил одного из вожаков, помеченного особым маячком, чуть левее. На экране стая, как хорошо выдрессированная свора, скорректировала движение, отрезая путь для бегства вдоль реки. Две цели нырнули в узкую щель между камней.

— Бутылочное горлышко, — констатировал Темплсмит, и в его голосе прозвучало одобрение. — Классика. Герой сражается со злом, закрывая собой свою даму сердца.

И стойка началась. Крейн затаил дыхание, наблюдая, как точка «Пит Мелларк» начинает двигаться с пугающей, математической эффективностью. Метательные ножи. Точечные удары. Ни одного лишнего движения. Это было… искусство. Чёрное, смертоносное, но искусство.

— Он невероятен, — не удержался Крейн. — Смотрите, как он экономит силы. Это… этого не может быть.

— Может, — сухо ответил Темплсмит, не отрывая глаз. — Раз происходит. Зафиксируйте каждый удар. Анализ потом будет передан в администрацию президента.

Именно в этот момент к Крейну подбежал главный аналитик, молодой мужчина по имени Ремус, с лицом, от природы склонным к лёгкой панике, которая сейчас проступала явственно. В руках он сжимал планшет, как щит.

— Сэр Крейн, сэр Темплсмит, — его голос был ниже обычного, но в нём дрожала напряжённая струна. — Первичные данные с трибун и из социальных сегментов. Зрительский отклик… формируется нестандартно.

Темплсмит медленно повернул голову, его взгляд, привыкший выцеживать суть из тонн информации, упал на Ремуса.

— «Нестандартно» — это какой оттенок у рейтингов? Восторг? Страх? Предвкушение?

Ремус проглотил комок в горле.

— Часть — да, всё это есть. Но параллельно растёт сегмент… негодования. Они называют происходящее «травлей». «Нечестной охотой». Всплывают обсуждения гибели трибута из Одиннадцатого, девочки. Говорят о том, что огонь и туман тоже были… направленными.

Крейн фыркнул, не отрываясь от экрана, где Пит только что получил первую рану.

— Сентиментальная чепуха. Они обожают драму. Вот она, драма! Смотрите, как он держится! Это гениально!

Но Ремус не отступал. Он ткнул пальцем в планшет.

— Хештег #НеЧестныеИгры только что вошёл в топ-10 трендов. Скорость роста — экспоненциальная. И… сэр, послушайте.

Он повысил громкость на одной из аудиопанелей, транслирующей общий шум с трибун. Обычно это был рёв, смех, выкрики. Сейчас это был… густой, неоднородный гул. В нём слышалось не восхищение, а напряжение, сочувствие, даже возмущение. Раздался коллективный, резкий вздох, когда Пит, уже раненый, едва увернулся от когтей. Это был не вздох от эффектного зрелища. Это был вздох облегчения за него.

Темплсмит нахмурился. Он понимал язык толпы лучше кого бы то ни было. Толпа — это организм, и сейчас в нём начинала бродить инфекция под названием «справедливость».

— Они начинают видеть не трибутов, — тихо произнёс Темплсмит, — а людей. Людей, которых травят. Это опасный нарратив. Очень опасный.

Крейн, наконец, оторвался от экрана. Его раздражение, казалось, было физически осязаемым.

— Но финал! Если они падут сейчас, сражаясь так… это будет величайшая трагедия! Мы воспитаем ненависть к карьерам! К системе! Это же чистая энергия для зрелища!

— Энергия, которая может выжечь не их, а нас, — холодно парировал Темплсмит.

Ремус, побледнев ещё сильнее, вдруг замер, уставившись на свой планшет. На нём замигал алый, приоритетный значок.

— Сэр! Прямой канал… Президентская ложа.

Все в операционной, от техников до Крейна, застыли. Шум трибун на секунду пропал из сознания. На одном из вспомогательных экранов, обычно пустом, возникли две строчки текста на чёрном фоне. Простые, без шифра. Приказ, не терпящий обсуждения.