Китнисс не слышала смеха карьеров. Не слышала их шагов, приближающихся, чтобы добить. Не слышала ничего, кроме тишины — оглушающей, всепоглощающей тишины, в которой только что умерла ещё одна невинная девочка. Эта тишина давила на виски, на грудь, лишала воздуха, делала невозможным любой звук.

В груди вспыхнуло что-то чёрное, горячее, нестерпимое. Ярость. Ненависть. Боль, такая острая, что невозможно дышать. Она разрывала изнутри, обжигала, требовала выхода, требовала крови. Они убили её. Они убили Руту.

За что?

Китнисс не успела даже поднять лук. Руки не слушались, тело было парализовано этим мгновением, этим осознанием.

Из-за деревьев, как разъярённый зверь, вырвался Цеп.

Тяжёлые шаги. Не бег, не спешка — наступление. Земля под ногами глухо отзывалась, сухие ветки ломались с таким треском, будто кто-то шёл, не считаясь ни с чем, кроме цели. Китнисс ещё не видела его, но ощутила — как ощущают приближение грозы по давлению в воздухе. Потом раздался рёв.

Не крик. Не боевой возглас. Это был звук, вырвавшийся из самой глубины груди — сырой, надорванный, полный такого отчаяния, что он не нуждался в словах. Рёв человека, который только что потерял всё. Цеп вылетел из чащи, как вырванный с корнем дуб.

Он был огромным — шире любого из карьеров, выше, тяжелее. Плечи напряжены, мышцы вздуты, будто под кожей перекатывались живые канаты. Лицо — искажённое, перекошенное болью и яростью, глаза налиты кровью. Он не видел арену. Не видел Игр. Он видел Руту.

Копьё. Кровь. Маленькое тело на траве. В этот миг что-то в нём окончательно сломалось.

Глиммер среагировала первой из карьеров — инстинкт, выучка. Она дёрнула тетиву, пальцы привычно легли на стрелу. Но это был её последний рефлекс. Сначала в руку попала стрела от Китнисс, а следом, Цеп оказался уже на ближней дистанции.

Его рука сомкнулась на её горле. Не сдавила сразу — зафиксировала. Подняла. Глиммер задергалась, ноги беспомощно болтались в воздухе, лук выпал из рук, ударился о камень. Она попыталась закричать, но изо рта вырвался только сиплый, прерывистый звук. Глаза расширились — в них не было больше уверенности. Только внезапное, оглушающее понимание.

Цеп смотрел на неё одну секунду. В этой секунде было всё: Рута, поле, смех Капитолия, кровь, несправедливость. Потом он развернулся и ударил. Не бросил — именно ударил, вложив в движение всю массу тела, всю ярость, весь накопленный за жизнь гнев. Череп Глиммер встретился с валуном с влажным, окончательным хрустом. Звук был таким, что у Китнисс сжалось горло. Тело обмякло мгновенно — без судорог, без сопротивления. Цеп отпустил руку, и мёртвая девочка рухнула на землю, как мешок с песком. Тишина длилась долю секунды.

Клов отступила на шаг, нож в её руке дрогнул. Сет выругался — коротко, зло, уже понимая, что ситуация вышла из-под контроля. Ника развернулась и побежала, не оглядываясь.

— Отступаем! — выкрикнула Клов, но её голос прозвучал фальшиво, почти истерично.

Цеп ринулся вперёд. Сет успел поднять топор, сталь встретилась со сталью, искры брызнули в стороны. Удар Цепа был настолько мощным, что Сета отбросило на несколько шагов назад. Тот едва устоял на ногах, лицо исказилось — не от боли, а от шока. Он привык быть охотником. Сейчас он впервые понял, что стал добычей.

Цеп бил без тактики, без расчёта — но не без смысла. Каждый удар был направлен, каждый шаг — уверенный. Он не махал оружием, он ломал пространство вокруг себя. Земля разрывалась под ногами, листья взлетали в воздух. Его дыхание было тяжёлым, рваным, но он не замедлялся. Клов метнулась в сторону, пытаясь зайти с фланга, но замерла, увидев выражение его лица.

Цеп больше не боялся умереть. А значит — был смертельно опасен.

Именно в этот хаос, в эту секунду, когда карьеры были заняты им, когда вся их ярость и внимание были прикованы к одному человеку, Китнисс получила свой единственный шанс. Она осознала, что Цеп не идет драться — он идет умирать, стараясь забрать как можно больше людей с собой. Ее шанс был хрупким, кратким, зависящим от хаоса, который Цеп устроил позади, и от того, сколько секунд у неё ещё есть, прежде чем карьеры опомнятся. Она рванулась к Руте, упала на колени рядом, больно ударившись о землю, не чувствуя этого удара вовсе.

Я не могу ее бросить здесь.

Руки дрожали так сильно, что едва слушались. Пальцы скользили, не желая сжиматься, будто тело отказывалось принимать происходящее. Она схватилась за древко копья, дёрнула — резко, отчаянно, вложив в движение всё, что у неё осталось. Оно не вышло сразу. Зацепилось за рёбра.

Китнисс почувствовала это сопротивление — глухое, мерзкое, как будто оружие не хотело отпускать плоть. В горле встал ком. Она стиснула зубы так, что челюсть свело болью, дёрнула сильнее, вложив в это движение крик, который не смог вырваться наружу, и копьё наконец вышло с мерзким звуком, который преследовал бы её ещё долго.

Кровь хлынула из раны, тёмная, густая, горячая, мгновенно пропитывая ткань и землю под телом Руты.

— Прости, — прошептала Китнисс, и слёз не было, только пустота. Слова выходили глухо, безжизненно, словно не имели больше смысла. — Прости, прости, прости…

Она подхватила тело Руты — такое лёгкое, почти невесомое — прижала к груди. Оно было слишком неподвижным, слишком холодным для живого. И побежала прочь, пока Цеп отвлекал карьеров на себя, пока ещё было куда бежать, пока этот мир окончательно не захлопнулся. Позади раздались крики, рёв, а через некоторое время — пушечный выстрел. Звук разорвал воздух, обозначая ещё одну смерть, но Китнисс не знала — чью. И не хотела знать.

Китнисс не оглянулась.

Она бежала до тех пор, пока ноги не отказали, пока мышцы не начали гореть огнём, пока в лёгких не закончился воздух, пока мир не сузился до тупой необходимости сделать ещё один шаг. Она бежала, спотыкаясь, задыхаясь, пока не нашла тихую, скрытую поляну, усеянную белыми полевыми цветами — странно мирную, почти нереальную среди всей этой жестокости.

Там она опустилась на колени и положила Руту на траву. Аккуратно, бережно, как будто та всё ещё могла почувствовать прикосновение. Руки не слушались. Они тряслись, покрытые кровью — чужой, тёплой, липкой. Китнисс смотрела на них, не в силах пошевелиться, не в силах понять, что делать дальше. Они казались ей не своими — просто инструментами, совершившими что-то необратимое.

Похорони её. Ты должна похоронить её.

Мысль была простой, жёсткой, не допускающей споров. Она нашла плоский камень, начала копать. Земля была мягкой, поддавалась легко, но руки были слабыми, истощёнными бегом и шоком. Каждый удар отдавался в плечах тупой болью. Пальцы содрались, ногти сломались, но она продолжала — методично, упрямо, без остановки, пока не выкопала неглубокую, но достаточную могилу. Потом взяла палку и продолжила, расширяя яму, делая её ровнее, аккуратнее, как будто от этого зависело что-то важное.

Когда всё было готово, она осторожно, с нежностью, которой не ожидала от себя, подняла Руту и опустила в могилу. Поправила волосы, убрав прядь с лица, сложила руки на груди — так, как видела когда-то у погибших в Дистрикте.

Рядом положила горсть белых цветов — тех самых, на которые Рута смотрела с таким интересом ещё вчера.

Вчера. Всего вчера она была жива. На ветке над могилой сидела сойка-пересмешница — искусственный, созданный гейм-мейкерами гибрид, но всё равно красивый. Его металлические перья тихо поблёскивали в закатном свете. Он наклонил голову, наблюдая, как будто был настоящим.

Китнисс вспомнила знак Руты — четыре ноты, которыми девочка здоровалась и прощалась. Простую, грустную мелодию, понятную без слов. Она издала тихий, мелодичный свист.

Сойка подхватила мелодию, повторила, разнося по лесу. Звук был чистым, ясным, слишком красивым для этого места. Другие птицы откликнулись, подхватывая песню, и на мгновение весь лес звучал похоронным гимном — не для зрителей, не для Капитолия, а только для одной маленькой девочки.