Но это было только начало. Церемония ещё не закончилась, а впереди было выступление Президента Сноу — человека, чьё слово весило больше, чем жизни всех стоящих здесь трибутов вместе взятых.
Президент Сноу появился не сразу, и в этом ожидании было что-то намеренное, почти ритуальное. Сначала музыка стихла до тихого, едва слышного гула, потом площадь залила торжественная мелодия — гимн Панема, который все знали с детства, но который здесь, в Капитолии, звучал иначе: не как песня, а как приговор, обёрнутый в позолоту.
Пит стоял в ряду с остальными трибутами, сохраняя нейтральное выражение лица, но внутренне анализируя каждую деталь происходящего. Толпа замерла — не из страха, а из привычного благоговения, выученного годами пропаганды. Камеры развернулись к центральному балкону Дворца, где за массивными колоннами уже готовилась появиться главная фигура этого государства.
Сноу вышел медленно, с той особой размеренностью, которая давала понять: он никуда не спешит, потому что время здесь принадлежит ему. Высокий, с идеально уложенными седыми волосами, в безупречном белом костюме, он выглядел скорее как патриарх древнего рода, чем как политик. Лицо его было спокойным, почти добрым, с лёгкой улыбкой, не достигающей глаз. Именно это несоответствие — внешняя мягкость и внутренняя сталь — делало его по-настоящему опасным.
Он подошёл к микрофону, сделал паузу, оглядывая площадь медленным, оценивающим взглядом. Камеры послушно следовали за каждым его движением, и Пит понимал: сейчас вся страна смотрит именно на это лицо, на эту улыбку, на эти руки, сложенные перед собой в жесте, который мог бы показаться отеческим, если бы не контекст.
— Граждане Панема, — начал Сноу, и голос его был тёплым, обволакивающим, таким, которому хотелось верить. — Сегодня мы вновь собрались здесь, чтобы отдать дань традиции, которая объединяет нас всех. Традиции, которая напоминает нам о нашем прошлом, о цене мира и о том, что мы никогда не должны забывать уроков истории.
Он сделал паузу, позволяя словам осесть.
— Семьдесят четыре года назад наша страна была на грани гибели. Восстание, хаос, разрушение — всё это грозило уничтожить то, что мы строили веками. Но мы выстояли. Мы восстановили порядок. И мы установили правила, которые с тех пор оберегают нас от повторения тех тёмных дней.
Пит слушал внимательно, отмечая каждую интонацию, каждую паузу. Сноу не просто говорил — он создавал нарратив, упаковывая жестокость в обёртку необходимости, превращая Игры из наказания в акт коллективной памяти.
— Голодные игры, — продолжил Сноу, и в его голосе появилась нота торжественности, — это не просто испытание. Это жертва, которую приносят самые молодые и смелые представители каждого дистрикта. Жертва, которая напоминает всем нам: мир имеет цену, и мы готовы её платить.
Толпа зааплодировала — не громко, но достаточно, чтобы создать впечатление единодушия. Пит заметил, как некоторые трибуты напряглись, услышав слово "жертва". Китнисс рядом стояла неподвижно, но он чувствовал, как её челюсть сжалась.
Сноу повернулся, жестом приглашая камеры показать выстроившихся трибутов.
— Перед вами — двадцать четыре юных героя, — сказал он мягко. — Каждый из них был выбран своим дистриктом, чтобы представлять его честь и достоинство. Некоторые из них вернутся домой победителями. Другие… — он сделал паузу, и улыбка на его лице стала чуть печальнее, — другие станут частью нашей общей истории. Но все они войдут в память Панема как те, кто не побоялся встретиться лицом к лицу с испытанием.
Лжец, — подумал Пит холодно. — Все участники — лишь дети, не знающие другой жизни.
Но он не сказал ни слова, не изменил выражения лица. Он просто стоял, прямой и спокойный, зная, что любая реакция сейчас будет зафиксирована и использована.
Сноу снова обратился к трибутам, и его взгляд медленно скользнул по рядам, задерживаясь на ком-то дольше, на ком-то — лишь мгновение. Когда он дошёл до Дистрикта Двенадцать, Пит почувствовал это почти физически — холодное, оценивающее внимание, которое видело не подростков, а переменные в уравнении власти.
Их взгляды встретились.
Сноу не улыбнулся шире, не изменил позы, но что-то в его глазах на долю секунды стало острее, внимательнее. Пит не отвёл взгляд, не дрогнул, просто принял это внимание как данность, как принимал когда-то взгляды других профессионалов в баре «Континенталь» — без вызова, без страха, с холодным внутренним кивком. И я тебя вижу.
Президент продолжил речь, уже обращаясь ко всему Панему:
— Пусть эти Игры станут напоминанием о том, что единство нашей страны важнее любых разногласий. Пусть они покажут, что мы помним прошлое и готовы защищать будущее. И пусть лучшие из наших детей продемонстрируют всему миру, на что способен Панем!
Толпа взорвалась аплодисментами — громче, организованнее, почти механически. Музыка снова зазвучала торжественно, барабаны загремели, и церемония начала плавно переходить к своему завершению.
Сноу отступил от микрофона, но прежде чем уйти, он ещё раз окинул взглядом трибутов. На этот раз его внимание задержалось не только на Пите, но и на Китнисс — на их всё ещё близком расположении друг к другу, на том, как они стояли не просто рядом, а вместе.
Выражение его лица не изменилось, но Пит, знавший язык тела лучше многих, заметил едва уловимое напряжение в уголках рта, лёгкое сужение глаз. Это не было одобрением. Это было… любопытством. Настороженным, холодным любопытством человека, который привык контролировать каждую переменную и не любит сюрпризов.
Президент развернулся и ушёл внутрь Дворца, исчезая за массивными дверями так же плавно, как появился.
Музыка продолжала играть, трибутов начали уводить с площади — по очереди, организованно, под присмотром миротворцев и сопровождающих. Эффи материализовалась рядом, всё ещё сияющая, но с лёгкой тревогой в глазах.
— Быстрее, быстрее, — зашептала она торопливо. — Вас ждут машины. Нельзя задерживаться.
Эффи суетливо зацокала каблучками в сторону ожидающего транспорта, сияющая, будто только что выиграла все ставки Капитолия разом.
— Божечки! — выдохнула она, поправляя и без того идеальную прядь волос. — Вы были восхитительны! Этот жест с рукой! Это так… трогательно и сильно одновременно! Спонсоры это обожают! Хэймитч, ты видел?
Хэймитч, появившийся из тени, мрачно хмыкнул. Он был трезвее обычного, и его глаза внимательно изучали Пита.
— Видел, — буркнул он. — Теперь они будут ждать от вас красивого дуэта до самого конца. Надеюсь, вы к этому готовы.
— Мы готовы, — спокойно ответил Пит, встречая его взгляд. И в его голосе не было ни хвастовства, ни страха. Была констатация факта.
Только когда они оказались в прохладном салоне автомобиля, Китнисс наконец выдохнула — долго, устало, словно всё это время держала дыхание.
— Он смотрел на нас, — тихо сказала она. — Сноу. Он смотрел прямо на нас.
— Да, — спокойно ответил Пит. — Смотрел.
— Это плохо?
Он задумался на мгновение.
— Это значит, что мы больше не невидимы, — сказал он наконец. — А остальное… остальное покажет время.
Хэймитч шёл позади них, молчаливый и более трезвый, чем обычно. Когда они вышли к машинам, он остановился, оглянулся на площадь, где всё ещё продолжалось ликование, и тихо пробормотал себе под нос:
— Ну что ж… теперь вы официально интересны. Надеюсь, вы понимаете, что это означает.
Пит понимал. Слишком хорошо понимал.
Быть интересным в Капитолии означало быть на виду. А быть на виду означало, что каждый твой шаг теперь имеет значение — не только для выживания, но и для тех, кто смотрит сверху и решает, кому жить, а кому умереть.
Машины тронулись, увозя их обратно в апартаменты, а за окнами Капитолий продолжал праздновать, не замечая, что где-то среди этого блеска и шума двое подростков из самого бедного дистрикта только что стали чем-то большим, чем просто трибутами.
