Домино замер. Единственный глаз широко открылся. Потом очень медленно, потрогал мочку правого уха. Лисьи уши дёрнулись — крошечный, почти невидимый нервный тик.

Энтони фыркнул. Мужчина снова достал из кармана табак и бумагу, но, поймав взгляд Ирмы, лишь покрутил их в пальцах.

— Ободок, — пробормотал десантник, — Я бы заплатил, чтобы увидеть это.

Домино игнорировал мужчину. Тито смотрел на чип. Потом на пустоту за иллюминатором, где ждал Арутор-2. Лис взял устройство, сжал в кулаке так, что костяшки побелели.

— Она пройдёт, — сказал тихо тито, но с железом в голосе.

— Тогда мы скоро узнаем, — Ирма поднялась, потянулась, и позвоночник хрустнул тихой мелодией. — У меня начинается вахта. Энтони, не смей курить. Домино… удачи. Твоей подопечной. И ушкам.

Женщина вышла, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого мыла и неоспоримой власти.

Энтони вздохнул, встал и подошёл к кофемашине. Налил себе остатки.

— Цинковые гробы, Домино, — сказал десантник, уже без злобы, а с усталой обречённостью, — Они такие холодные на ощупь. И звонкие. Запомни это.

Домино ничего не ответил. Лишь смотрел на остывающий завтрак.

Решение Ирмы, озвученное в кают-компании, было зафиксировано бортовым журналом ещё до того, как замолчал Энтони. Автоматическая система присвоила ему статус «ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ — ПРИОРИТЕТ АЛЬФА».

Пока Домино смотрел на холодеющую яичницу, в панель над койкой Арии, в кубрике вспыхнул жёсткий синий свет и прозвучал безличный голос: — "Новобранец Ария Ферденардес. Немедленно проследовать в лазарет, сектор C-4, для процедуры модификации".

В это же время Домино получил на планшет запрос на подтверждение передачи оборудования. Тито молча отсканировал чип, положил его в транспортный контейнер и отправил в медицинский блок по пневмопочте. Между решением и исполнением не было места для сомнений.

Воздух лазарета был холодным, сухим и намерено безвкусным — будто пропустили через фильтры, удалив не только микробы, но и все запахи жизни. Оставив слабый металлический привкус на задней стенке горла и тонкую нотку антисептика, горькую, как полынь.

Тишину нарушало негромкое, ритмичное жужжание циркулирующих в стенах систем жизнеобеспечения и периодический щелчок какого-то диагностического прибора за перегородкой.

Ария лежала на узкой, жёсткой кушетке, покрытой холодным, шуршащим антистатическим материалом. Он прилипал к голой спине. Комбинезон был сброшен до пояса, обнажая позвонки, выступающие под кожей, и свежий розовый шрам от ожога на боку. Ей было холодно. Мурашки бежали по предплечьям.

Медик, человек в стерильном халате цвета бетона, с лицом, скрытым за хирургической маской и экраном светофильтра на глазах, двигался беззвучно. Прикосновения были точными, безличными. Врач нанёс на кожу, между лопаток, ледяной, липкий гель. Ощущение было отвратительным.

— Не двигайтесь, — голос из-за маски был ровным, лишённым пола и тона, — Локальная анестезия. Дискомфорт возможен.

Укол был быстрым, как резким укусом осы, сменившимся мгновенным расползающимся онемением. Кожа в том месте стала чужим, одеревеневшим участком плоти.

Затем появился звук — тонкое жужжание, будто злая фреза. Ария не видела инструмента, но чувствовала давление. Не боль, а глубокую, внутреннюю вибрацию, которая отдавалась в рёбрах. Это было похоже на то, как в стену вкручивают тяжёлый дюбель. В тело имплантировали что-то иное.

Взгляд был прикован к монитору на стене. На экране пульсировали зелёные, синие и жёлтые волны — жизненные показатели девушки. Ритм сердца, электрическая активность мозга, мышечный тонус. Всё в рамках зелёных, "оптимальных" границ. Цифры и графики, подтверждающие, что с субъектом всё в порядке.

Жужжание стихло. Послышался лёгкий щелчок — механический, окончательный. Давление исчезло. Осталось только странное, тупое присутствие глубоко в мышцах спины. Инородное тело. Маленький, холодный камень, вмурованный в плоть.

— Процедура завершена, — констатировал медик, убирая инструменты, протёр кожу чем-то холодным и резко пахнущим. — Наложен биоклей. Полное заживление через час. Можно встать.

Движения были быстрыми, эффективными. Врач даже не посмотрел на девушку, переводя взгляд на экраны.

Ария медленно приподнялась. Онемение отступало, сменяясь тупой, глубокой ломотой в месте вмешательства. Ферденардес натянула комбинезон на дрожащие от холода и напряжения плечи. Материал казался грубее обычного, раздражал кожу.

— Нейроинтеграция начнётся в течение получаса, — сказал медик, уже печатая что-то на планшете, — Могут возникнуть: кратковременные мышечные подёргивания, ощущение "фантомных" движений, лёгкая дезориентация. Это нормально. Если появится острая головная боль, тошнота или визуальные галлюцинации — немедленно вернуться в лазарет.

Врач говорил, как о возможной поломке техники.

Ария кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло было сжато.

Девушка слезла с кушетки, и ноги на мгновение подкосились. Не от слабости. От странного импульса, что прошёл от стоп вверх, по нервам, будто рефлекс, которого у неё не было.

Ферденардес замерла, опираясь на холодный металл рамы кушетки. Сердце заколотилось, выдавая на мониторе всплеск. Медик взглянул на экран, потом на неё.

— Первичные сигналы. Норма. Можете идти.

Его тон говорил: — "Вы свободны. Для следующего испытания".

Ария вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с тихим шипением, отсекая стерильный холод лазарета.

Она сделала шаг. И ещё один. Походка была её.

Но… не совсем.

Мышцы спины и ног сокращались чуть иначе.

Более эффективно? Механически? Когда девушка повернула за угол, корпус автоматически, без мысли, слегка наклонился, а рука непроизвольно потянулась к воображаемому ремню безопасности на бёдрах. Жест был чужим. Уверенным, привычным. Пальцы сжали пустоту, и Ария вздрогнула, отдёрнув руку, как от огня.

— "Что это, мать твою, было?" — подумала девушка, остановившись и прислонившись к прохладной стене.

Ферденардес закрыла глаза. Внутри под онемевшей кожей спины, что-то тихо вибрировало. Приглушённые толчки.

Девушка попробовала сжать кулак. Потом резко выпрямить руку, как для удара. Конечность выпрямилась слишком правильно и отточенно. Запястье встало в идеальную линию с предплечьем, без сознательного контроля. Это было жутко.

Будто внутри поселился призрак солдата, чьи рефлексы теперь были и её.

Ария открыла глаза, увидела собственно отражение в полированном металле панели на стене.

Бледное лицо, слишком широко открытые глаза. Комбинезон сидел на ней всё так же мешковато, но поза была чуть более собранной. Плечи сами собой расправились, словно невидимый сержант вытянул в струнку.

Ферденардес глубоко, с дрожью, вдохнула. Воздух пах озоном и пылью. Обычный аромат "Гаунта". Но девушка чувствовала себя не в своей шкуре. В ней теперь жил кто-то ещё.

Тихий, механический сосед, который учил тело, как быть солдатом.

Ария оттолкнулась от стены и пошла. Каждый шаг теперь был диалогом. Девичий инстинкт — и чужая, заученная мышечная память.

Воздух на складе был тяжёлым, насыщенным несвойственными космическому кораблю запахами.

Резкая, едкая гарь от оружейных стволов. Сладковато-горький аромат смазки и полимеров. Металлическая пыль, оседающая на языке.

И под всем этим — глубокий, инфразвуковой гул заряжаемых энергоядер, отзывавшийся вибрацией в грудной клетке. Арсенал "Гаунта" был не складом, а храмом насилия.

Стеллажи уходили в полутьму, уставленные чёрными, серыми, оливковыми силуэтами оружия и снаряжения. В воздухе мерцали голографические метки. Тишину нарушали редкие щелчки систем самотестирования и далёкие шаги техников.

Ария предстала перед своей силовой бронёй.

Она не висела на стойке, а стояла. На обратно изогнутых, похожих на конечности саранчи, гидравлических опорах.