Мостик ответил немым, кивающим согласием.

Энтони не обернулся. Он только чуть замедлил шаг на мгновение. Он понял. Она не спрашивала. Она создавала алиби. Она прикрывала его, давая время сделать то, что должен сделать комиссар, когда разведка приводит людей на убой. Когда чья-то ложь или чья-то глупость измеряется в похоронках.

Дверь за его спиной закрылась, отсекая гул мостика.

В узкой, серой шлюзовой камере было тихо. Энтони остановился. Поднял перед собой руки. Посмотрел на них — сильные, с жилистыми венами.

Он медленно, с наслаждением, с глухим хрустом размял кулаки. Суставы затрещали.

Потом он снова сжал их. Так, крепко, что кожа на костяшках побелела.

Он знал, куда идти. Палуба три.

Он вышел в коридор. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, неспешными. У него был час. Этого хватит.

Он шёл не просто найти человека. Шёл разобрать на запчасти живую причину катастрофы. И в его холодной, ясной голове уже не было места тактике или отчётам. Только ровный, методичный гнев и вес будущих ударов.

Их находили по запаху.

Сладковатый, тяжёлый, врезающийся в основание черепа запах разложения, который невозможно перебить даже едким дымом горящей изоляции. Висел над всем центральным космопортом Амбра-2, густой пеленой, осязаемой, как влажность. Ария шла за тележкой, и этот запах лип в горле, смешиваясь со вкусом страха.

Подняла голову, чтобы отвлечься, и увидела небо. Вернее, то, что им стало.

Днём над планетой висел "Усмиритель" — не корабль, а проклятие, отлитое в титане. От него расходился изумрудный купол, мерцающий, как гнилой фосфор. Сквозь ядовитую пелену проглядывал космос. И был болен.

На орбите горела война. Молчаливая, величественная и абсолютно бесполезная для тех, кто был под куполом. Вспышки. Короткие, яростные искры белого и голубого — плазменные залпы. Медленное, гибельное разлитие оранжевого пожара — взорвавшийся бак криогена. Иногда на несколько секунд растягивалась ослепительная нить — прыжковый след корабля, пытавшегося бежать или врезаться. Ни грома, ни гула. Только немое мерцание, будто кто-то включает и выключает дальние звёзды, решая судьбу тысяч жизней лёгким движением переключателя.

"— Наши? Пираты?" — пронеслось в голове Арии. Неважно. Результат был один: никакой помощи. Никакой эвакуации. Клетка захлопнулась.

После первых суток ада, когда стало ясно, что прорвать купол с поверхности невозможно, остатки десанта отползли сюда, в космопорт. Логика была проста, как гвоздь в гроб: здесь были хоть какие-то уцелевшие ангары для укрытия, склады (полуразграбленные), и главное — взлётные полосы. Мечта о бегстве умирала последней. Штаб разместили в полуразрушенном командном терминале. Теперь они просто ждали. Окапывались, выставляли посты и ждали, пока там, наверху, решится, умрут ли они от голода или от пиратов, прорвавших периметр, или от собственного безумия.

Командир Догма, его броня теперь покрыта не космической пылью, а серой пылью бетона, собрал уцелевших.

— Территорию нужно очистить, — сказал он, и его голос был похож на скрежет камней. — Для санитарии. И для морального состояния. Нужны добровольцы в похоронную бригаду.

Рука Арии взметнулась вверх сама, прежде чем она успела подумать. Она почувствовала, как Рей резко повернул голову в её сторону. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим. Она не посмотрела в ответ. Она знала зачем. Нужна ли ей была эта грязь, этот ужас? Нужно было утонуть в нём с головой, пока он не затопит внутренний огонь её вины. Наказание. Искупление. Видеть, во что превращается жизнь из-за таких, как она.

Заброшенный ангар.

Они нашли двух десантников там. Не убитыми в бою. Укрылись от нарийцев за грузовиком, и граната пирата угодила в топливный бак. Взрывная волна не убила их сразу. Засыпала обломками. Умерли от удушья или потери крови, медленно, в темноте, в метре друг от друга. Когда их откопали, они были сплетены в неестественные объятия, будто пытались согреться. Их лица, сохранившиеся под слоем пыли, были искажены не болью, а глубочайшим, детским недоумением. Почему здесь? Почему так?

Баррикада у главного входа.

Там держали оборону. Тела лежали в чётком порядке, как учебное пособие по поражению. Боец с пулемётом — дыра в бронежилете размером с кулак, за спиной — алая дорожка, по которой отполз, пытаясь дотянуться до аптечки. Медик — убит с одного выстрела в голову, когда наклонялся к раненому. Сам раненый — без ноги, истёк кровью, сжимая в руке фотографию, теперь намертво приклеенную запёкшейся кровью к пластику. Система. Каждая смерть логично вытекала из предыдущей.

Труп нарийца.

Его нашли в дренажном тоннеле. Существо весом в сорок тонн, похожее на чудовищного, лоснящегося червя с лапами. Его убил выстрел переносного ракетного комплекса в пасть. Голова была разворочена, но тело, мускулистое и чёрное, как вар, ещё дёргалось нервными подрагиваниями. Из ран сочилась не кровь, а едкая, пахнущая кислотами и формальдегидом слизь. Она разъедала бетон. А вокруг, в радиусе десяти метров, валялись обломки… и части тел. То, что не успело перевариться. Кусок брони с кличком. Сапог со стопой внутри. Это была не сцена боя. Это была картина кормления.

Ария работала. Резиновые перчатки скрипели на потных руках. Пластиковый мешок в её ладонях шелестел, звук был громче, чем далёкие взрывы.

И тогда началось.

Касаясь плеча одного из погибших у баррикады, она не увидела лица. Она почувствовала последнюю мысль. Вспышку. Острую, как лезвие.

"— Мама, мне страшно" — и тут же, накрывая, чёрная, тягучая волна:

"— Так вот как оно, пустота".

Отдёрнула руку, будто обожглась.

Потом, когда тащили тело того, что умер в тоннеле, в виски вонзился звук. Ненастоящий. Внутренний. Долгий, пронзительный свист шипа, летящего в темноте. И яростное, ликующее рычание. Чужая, хищная радость убийства. На секунду мир пропал, остался только этот звук.

К третьему часу работы видения стали настигать её без прикосновений. Проходя мимо пятна на бетоне, она вдруг ясно ощущала во рту вкус меди — чужой крови, хлынувшей в горло. Видела краем глаза движение, оборачивалась — ничего. Слышала обрывок песни, которую кто-то напевал умирая. Её собственная психика превращалась в эхо-камеру, где безостановочно проигрывались последние секунды десятков незнакомых людей и чудовищ.

Вина, тихая и грызущая раньше, раздулась внутри до размеров чёрной дыры. Каждый мешок, каждый недописанный предсмертный вздох, запечатлённый в её мозгу, был новым камнем на её плечи.

"— Это ты. Если бы не твоя ошибка на Фаросе, вы бы не попали сюда. Если бы ты была лучше, сильнее, умнее, эти люди могли бы жить. Ты украла у них будущее. Ты дыра, через которую в этот мир вливается смерть".

Её тошнило. Руки тряслись. Но она не останавливалась. Она вкладывала в эту работу всю свою ненависть к себе. Каждое прикосновение к смерти было попыткой прикоснуться к собственному наказанию, которое всё никак не наступало. Хотела, чтобы этот запах, этот ужас въелся в неё навсегда. Чтобы стать живым памятником всем, кто погиб из-за неё.

Сержант похоронной команды, человек с лицом, похожим на старую пергаментную карту, хрипло сказал:

— Ферденардес. Перерыв. Иди подыши. Если сможешь.

Ария кивнула, не в силах выговорить слова. Отползла в сторону, сняла перчатки, и её ладони, бледные, сморщенные от пота, пахли смертью и пластиком. Ария посмотрела на свои дрожащие пальцы и на изумрудный мглу купола, которое продолжало мерцать немое. Безразличное светопредставление гибели флотов.

Была в самом центре ловушки. Снаружи — война. Внутри — скотобойня. А у девушки в голове навсегда поселился хор мёртвых. И самый громкий голос в этом хоре был её собственный, безостановочно шепчущий одно слово: