Ария сидела, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Слова кружились в голове, не складываясь в картину. Псионик. Покойные родители. Феникс. Племянница.

Ирма медленно подошла, придвинула второй стул и села напротив. Вблизи она выглядела ещё более уставшей, морщины у глаз казались вырезанными ножом. Но в её взгляде теперь была только бесконечная, горькая нежность.

— Мне жаль, что ты узнаёшь это вот так, — тихо начала она. — И в таком месте. Я Ирма Веспер. и я была… я есть сестра твоей матери. Ирены.

Мир остановился. Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Моя… мать? — Ария прошептала, и её голос прозвучал чужим.

— Ирена Ито. А твой отец — Рэн Ито. Капитан флагмана клана «Феникс». Сильнейшие псионики своего поколения. И самые упрямые идеалисты, — голос Ирмы дрогнул. Она отвернулась, смахнула невидимую пылинку со стола. — «Феникс» был не просто кораблём. Это был дом. Клан. Семья. Ты родилась и росла там. А он… — она кивнула в сторону двери, — Домино, был твоим… нянькой, телохранителем, большим братом. Он обожал тебя. Ты дёргала его за хвост, заставляла читать сказки на языке тито.

Обрывки. Тёплый голос в темноте. Запах… озон и что-то ещё. Чёрный пушистый хвост, в который можно укутаться. Воспоминания, не как картинки, а как ощущения, хлынули, подгоняемые её словами.

— Что… что с ними случилось? — голос Арии стал хриплым, она старалась сдерживать накопившийся слёзы.

— Предательство, — одно слово Ирма произнесла с такой сконцентрированной ненавистью, что по коже пробежали мурашки. — Их выдали. Весь флот клана был уничтожен. Рэн и Ирена… они приняли бой, чтобы дать вам, тебе и Домино, время уйти. Они стёрли тебе память, чтобы спрятать тебя, чтобы боль не съела тебя заживо. А Домино дали клятву сохранить тебе жизнь. И хранить тайну.

Теперь слёзы текли. Беззвучно, обильно, смывая пыль и пепел с лица. Они текли за девочку, которая не помнила своих родителей. За корабль-дом, превращённый в пепел. За десятилетие тоски, которую она не могла объяснить. За все кражи, все побеги — бессознательные поиски ключей к себе.

— Почему… почему он не сказал? — выдавила она.

— Потому что он видел, как ты страдала от простых головных болей. Боялся, что правда, как и твоя сила, сломает тебя. Он пытался вырастить из тебя «нормального» человека в «нормальном» мире. Он ошибался. Мы все ошибались, — Ирма наклонилась вперёд. — Но слушай меня, Ария. Или, вернее… Ария Ито. Ты — не монстр. Наследница силы, долга и памяти. Твоя псионика — это не проклятие. Это дар твоих родителей. Твоя сила на мосту… оно было инстинктивным.

Ария закрыла глаза, но слёзы текли сквозь ресницы. Вся её жизнь — ложь, построенная на костях её настоящей семьи. Её агрессия, её бунт — крик украденной души.

— Мне страшно, — прошептала она, и в этом признании не было стыда. — Я не знаю, кто я. Я не чувствую свою ногу. Я слышу мёртвых. Я… я не справляюсь.

И тогда Ирма встала, обошла стол и, не говоря ни слова, крепко обняла её. Не как адмирал. Как тётя. Как последний живой родной человек. Её объятия были сильными, пахнущими кожей, порохом и чем-то неуловимо родным, женским — может, тем же запахом, что и у призрака в её воспоминаниях.

— Ты справишься, — твёрдо сказала Ирма ей в волосы. — Потому что ты — дочь Рэна и Ирены. И потому что теперь ты не одна. Забудь «Ферденардес». Это фамилия-прикрытие. Твоя фамилия — Ито. И тебе предстоит заново узнать, что это значит.

Ария рыдала, вцепившись в грубую ткань кителя Ирмы, как когда-то, должно быть, вцеплялась в одежду матери. Плакала о потерянном доме, о потерянной ноге, о потерянных годах. Но сквозь боль и слёзы пробивалось что-то новое — не понимание ещё, а его предчувствие. Не в прошлом Домино и не в настоящем Рея. В ней самой. В крови, текущей в её жилах. В силе, которая была не чужой и страшной, а её собственной, унаследованной.

Она была Арией Ито. И, каким бы страшным ни было это знание, оно впервые за долгие годы давало не пустоту, а почву под ногами. Вернее, под костылями. Но это была её почва. Её правда. И с этого момента всё должно было измениться.

Крейсер «Гаунт» прибыл на станцию «Цитадель-7» не с победным рёвом, а с глухим стоном умирающего кита. Ещё месяц назад его сирены выли о триумфе на Поясе Астероидов. Теперь они молчали — как и треть экипажа. Борта исчертили шрамы плазменных залпов, а в ангарах, раскрытых, как раны, пахло гарью, озоном и смертью. И именно здесь, в стерильных белых залах медбазы «Цитадели», для Арии закончилась война — и началось что-то другое: долгое, мучительное возвращение к форме, которая уже никогда не станет прежней.

Лечение было грубым. И, что хуже, эффективным. Военные хирурги сформировали культю, вживили нервные интерфейсы и прикрутили к ним титановый остеоинтеграционный стержень — основу, каркас будущей конечности. Потом пришёл протез. Не роскошный бионический шедевр, а утилитарная серо-стальная модель «Молот-4М», рассчитанная на выживание, а не на красоту. Его вес стал чужим, тяжёлым якорем, намертво пристёгнутым к её бедру.

Первые шаги в реабилитационном зале не походили на пытку.

Каждое движение отзывалось жгучим зудом в интерфейсах и давящей болью где-то глубоко в кости — там, где врастал титан. Датчики протеза криво считывали нервные импульсы, и «нога» дёргалась, подламывалась, жила своей железной жизнью. Ария падала. Снова. И снова. Стиснув зубы до скрежета, поднималась — сперва цепляясь за поручни, потом за костыли.

Ритм стал её мантрой: шаг, щелчок, вес, фантомный укус в несуществующей лодыжке. Шаг, щелчок, вес, боль. Металл учился слушаться её тела, а тело — принимать металл как часть себя. Это была не ходьба, а сложный, унизительный танец, где партнёром оказалась бездушная машина.

Но физическая боль была лишь верхним слоем. Настоящая буря бушевала внутри.

Ночью её накрывало. Не сны — сенсорные взрывы памяти. Оглушительный вой аварийной сирены, слившийся с рёвом раздираемой брони «Грозового моста». Вибрация палубы, бьющая в спину. Мелкая осколочная пыль, щекочущая лицо. Крик, который оказался её собственным. А потом — тишина. Мёртвая, всепоглощающая. И в ней — взгляды. Пустые, стеклянные взгляды павших солдат, лежащих вокруг. И запах: медь крови, едкая пластмасса горящих консолей — и что-то ещё… электрическое, щекочущее нервы, как воздух перед грозой.

Именно тогда, в тот миг абсолютного ужаса и беспомощности, когда пираты уже праздновали победу, что-то внутри неё щёлкнуло. Не сломалось — открылось. Как шлюз, удерживавший невообразимое давление.

Она не думала. Не желала. Она просто взревела от отчаяния — и реальность вокруг задрожала.

Проводка в стенах рванула снопами искр. Трупы на мосту — её товарищи и чужие солдаты — вдруг дёрнулись. Не как живые. Как марионетки, чьи нити натянула чья-то невидимая, кощунственная рука. Они поднялись. С изуродованными лицами, с резкими, неестественными движениями.

И пошли.

На пиратов.

Тишину моста разорвали нечеловеческие крики — уже не её, а тех, кто столкнулся с ожившими мертвецами.

Она не помнила деталей. Только вспышки: лицо пирата, перекошенное чистым животным ужасом; механическая рука, сжимающая спусковой крючок; титановая стойка, пронзающая чужую грудь… А потом — провал. И голос Домино, доносившийся будто сквозь толщу воды:

— Ария. Держись. Держись!

Спустя недели она стояла в своей казённой комнате, глядя в единственное зеркало. Отражение было чужим: измождённая женщина с тенью в глазах, опирающаяся на гулкую титановую ногу «Молота». Сжала руку в кулак, потом разжала. Никаких искр. Никакого дрожания предметов. Только глухая, знакомая боль в культе и ноющий шов на левом виске.

Дверь открылась без стука. В проёме стоял Домино. Он нёс два подноса со стандартным пайком станции. Его единственный глаз оценивающе скользнул по её стойке, по тому, как Ария распределяла вес.

— Ходишь уже почти без щёлчка, — констатировал он, ставя поднос на стол, заваленный картами.