Она проваливалась в пустоту и всплывала клочьями. Проснулась от вибрации, отдававшейся в каждом зубе. Грохот — где-то далеко, но гул — близко, в самих костях. Воздух пах пылью, гарью и мочой. Под потолком развороченного терминала мигал аварийный свет: выхватывал из тьмы груды ящиков, силуэты в потёртой броне.

Чужая рука в перчатке приподняла ей веко. Луч фонарика ударил в мозг ослепляющей болью.

— Реакция зрачка есть. Тащите дальше. Быстрее.

Медик говорил хрипло — от усталости и дыма.

Мелькнула обрывочная мысль, но сознание снова потянуло вниз, в тёмные воды, где плавали искажённые лица и тянулся протяжный, нечеловеческий вой. Следующая «точка сборки» — невесомость в желудке. Резкий рывок, вдавливающий в жёсткие носилки. Ремни впивались в грудь. Сквозь наркотический туман долетали осколки фраз:

«…гравитационные аномалии на выходе…», «…приём на "Гаунте" готов…».

Её тело — отчуждённый груз — болталось на стыках реальности. Кто-то рядом застонал. Или это она? Неважно. Где-то в глубине памяти шевельнулось что-то тёплое, пушистое, похожее на хвост, но его тут же затопила волна тошноты и пронизывающего холода.

Здесь пахло иначе. Резко. Тотально. Антисептик забивал всё — даже память о порохе и крови. Металлический привкус озона от щитков. Глухой, ровный гул генераторов, встраивающийся в ритм сердца, — фоновая музыка стального улья.

Девушку передали в другие руки — быстрые, безличные. Ослепительный свет хирургических ламп. Жужжание сканеров. Холод геля на коже.

— Обширный некроз, биохимический агент… Тотальная ампутация ниже колена — единственный вариант.

Слова долетали как сквозь толстое стекло. Выбора не оставили. Её снова усыпили, пока мир «Гаунта» гудел вокруг, а тело укорачивали — подгоняли под стандарты выживания.

Тишина в лазарете крейсера была другой. Не предбоевая — натянутая струна. Не послевзрывная — глухая. Она была густой. Липкой. Намеренной.

Воздух, отфильтрованный до стерильной прохлады, обжигал лёгкие. Каждое движение на простыне отзывалось тупой, наркотической болью в виске и острой — где-то ниже, в том месте, которого… не было. Мозг посылал сигналы в несуществующие пальцы, заставляя их сводиться судорогой от фантомного напряжения.

Санитары появлялись возле койки как призраки. Говорили шёпотом — если говорили вообще. При смене капельницы или повязки их прикосновения были отточенными, быстрыми и холодными, как сталь скальпеля.

Когда она на секунды выныривала из забытья, то видела: соседи по палате — те, кто мог двигаться, — отворачивались к стене. Или слишком усердно делали вид, что спят. Один, с перебинтованной грудью, при её шевелении инстинктивно потянулся под подушку — к отсутствующей, должно быть, кобуре.

Сначала была просто растерянность. Туман в голове, тело — сплошная чужая боль. Потом сквозь туман, полезли осколки. Незрительные — сенсорные.

Вкус меди на языке, едкий, как батарейка. Давление в висках — будто череп вот-вот лопнет. А потом… звук? Нет. Не звук. Вибрация. Исходящая от неё самой.

От развороченных тел у блокпоста. Сквозь рёв двигателей и взрывы она чувствовала их пустые оболочки, дёргающиеся в такт её собственному отчаянию. И заставила их подняться. Подняться — и двинуться. Костлявыми, неуклюжими шагами. На пиратов.

Взгляд Рея, когда всё кончилось. В нём не было страха. Было знание. Ужасающее, окончательное. Так смотрят на реактор, вышедший из строя, который вот-вот прошьёт корпус световым клинком.

Взгляды остальных — отражение того же. Неблагодарность. Отстранённый ужас.

Она была не раненым товарищем. Даже не «тем псиоником». Она была явлением. Стихийным бедствием в человеческой оболочке. Тем, что нарушило естественный порядок: живые стреляют в мёртвых, мёртвые лежат смирно. А она стёрла грань.

В условиях осады, где каждый нерв оголён до сырого инстинкта, этот сбой системы простили бы медленной, героической смертью. Но она выжила. И теперь тишина вокруг была звуком карантина. Страх, лишённый выхода, быстро мутировал в отчуждение. А отчуждение — в тихую, молчаливую ненависть, которую слышишь кожей.

Так вот как оно, — прорезалась в голове мысль, острая и циничная. Сначала отнимают ногу. Потом — статус человека. На очереди что? Воздух?

Она была явлением. А явления, как известно, не имеют права на слабость. Тишина-ненависть вокруг стала ещё одним законом физики: отталкивание одинаковых зарядов. Но боль — та штука, что впивалась в виски и пульсировала в… в том, чего не было, — ломала эту аксиому. Боль пришла не волной. Она была здесь всегда — просто раньше глушил её гул седативных систем и общий шоковый фон. Теперь фон выключился. И осталось вот это.

Неострая, режущая боль раны. Хуже. Глухое, навязчивое присутствие отсутствия. Свербящий зуд в пятке, которой нет. Ломота в икре из воздуха. Мышечная память упрямо посылала команды в чёрную дыру под синтетическим волокном медицинского покрывала.

Мир виделся тепловыми контурами: живые тела — малиновыми пятнами, мёртвые — угасающими синими силуэтами у блокпоста. И этот… прилив. Чёрный, липкий, отчаянный. Не мысль — чистый инстинкт выживания, вырвавшийся наружу. Она дёрнула за ниточки. За те холодные, синие силуэты. И они послушались.

Костлявые, с вывернутыми суставами, они пошли. Не бежали — поползли, заковыляли, поднялись на осколках костей. Движение было ужасающе механическим, марионеточным. А она чувствовала каждую оборванную связку, каждый перелом — как будто это было её собственное.

И видела лица своих. Не пиратов — своих. Рея. Его глаза. В них не было страха перед мёртвыми. Был ужас перед ней. Перед тем, кто сидит в центре этой кошмарной паутины и дёргает за нитки.

— Ты что наделала? — вопрос висел в воздухе, громче любого взрыва.

Отчуждение в лазарете было всего лишь эхом того ужаса. И когда эхо стихло, обнажилась настоящая рана. Физическая.

Но реальность под покрывалом была иной. Там не было привычной тяжести. Не было объёма. Там была… плоскость. Аккуратная, анатомически невозможная. Биополимерный бандаж туго стягивал культю; ничтожная выпуклость там, где должен был быть голеностоп, лишь подчёркивала пустоту. Настоящую, осязаемую — давящую тяжестью собственного несуществования.

Некротик. Подарок пиратских «гуманитарных» снарядов. Активный биологический агент, пожирающий плоть быстрее, чем наноботы ремонтного блока успевали её воспроизводить. Ткань чернела, отмирала, превращалась в ядовитый студень. Выбор был между смертью и… усечением. Ей не предлагали. Её скорректировали — как бракованную деталь на конвейере. Уложили под нейродампер, пока хирургический дроид отпиливал заражённое, наносил биогель на культю и интегрировал порты для будущего, гипотетического протеза. Всё во имя выживания. Во имя эффективности.

Теперь она лежала разобранная на части. Физически — неполная. Социально — изувер. Её карта личности переписывалась на глазах: солдат → явление → инвалид. И самое поганое: новая пустота под покрывалом оказалась идеальной метафорой. У неё забрали ногу — и вместе с этим ушла последняя иллюзия принадлежности. Осталось только чистое, безжалостное пространство, которое нужно было как-то заполнить.

Или смириться с тем, что ты навсегда — ходячая (хромающая) пропасть.

Момент пришёл не с криком. С тихим щелчком. Щелчком понимания: холодная игла входит — и рвёт всё на «до» и «после». Она решила сесть. Просто сесть.

Упереться руками в мат, оттолкнуться — как делала тысячи раз. Правая нога сработала на удивление чётко, мышцы живота напряглись. Левая… левая послала в мозг привычный сигнал готовности. И ничего. Не было упругого сопротивления. Не было толчка, завершающего движение. Тело завалилось вправо, неуклюже, будто её обманули. Стук сердца отозвался в висках глухими ударами. В ушах зазвенела высокая нота — та, что бывает перед потерей сознания. И тогда она посмотрела вниз.

Война ведь не берёт плату по частям, как скупой ростовщик. Работает как точный бухгалтерский дроид: проводит инвентаризацию. Актив: один пси-солдат, потенциал неизвестен, контроль нулевой. Пассив: угроза боевому духу подразделения, расход медикаментов. И выносит вердикт: для баланса счёта необходимо списать актив.