Изменились не только утра. Мне вернули телефон, я могу беспрепятственно ходить по замку, хотя и с охраной. Эта жизнь непохожа на мою нормальную, но я приняла её. Воланд говорит, что когда решит какие-то проблемы, у меня будет полная свобода.

Я вижу, что и сам он меняется — медленно, сложно, но открывается мне чуть больше. Несмотря на то что я по-прежнему мало знаю о своем мужчине, я не давлю — придёт время, и он всё расскажет. Главное, что я верю ему — и он ни разу не нарушал своего слова.

Воланд не рассказывает о проблемах, но я вижу, что происходит что-то серьёзное. Иногда его нет целыми днями, а ночью я просыпаюсь оттого, что он разговаривает по телефону в смежной со спальней комнате. Слов я не слышу, но интонации то непривычно резкие, то, наоборот, слишком плавные. По его телу я тоже чувствую, что он переутомлён: сведённые мышцы лопаток, жёсткая линия шеи к вечеру.

Мы вернулись к терапии, хотя особой нужды в ней нет — рядом со мной он спит, как только ухо касается подушки и до самого утра. Кажется, ему просто нравится, когда я его трогаю.

Сегодня мы обедаем в городе. Воланд выбрал небольшой ресторан в тихом переулке — там почти нет посторонних, только мягкий свет ламп, отражающийся в хрустале бокалов, и бесшумные официанты. Мы сидим за угловым столиком, и Воланд, как всегда, спокоен и внимателен. Иногда его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно, и тогда я чувствую, как внутри всё обостряется — каждая клеточка тела словно слышит его дыхание.

Он медленно пьёт вино, скользя пальцами по ножке бокала, а я осторожно пробую лобстера.

— Как тебе? — спрашивает он, легко касаясь моей руки.

— Вкусно. — Я улыбаюсь, хотя настоящая причина этой улыбки не еда.

Воланд улыбается в ответ — с той ленивой мягкостью, которая так редко появляется на его лице. Он кажется расслабленным, и в этом расслаблении есть что-то интимное — я уверена, что таким его вижу только я.

Посреди обеда он вдруг достаёт из внутреннего кармана небольшую коробочку.

— Это тебе, — говорит он просто, и я сразу чувствую, как внутри всё сжимается от предчувствия.

Я открываю коробочку и замираю: там тонкая подвеска с крупным бриллиантом, а рядом — серьги, прозрачные, как капля воды. Даже не хочется представлять, сколько такие могут стоить. И... как заработаны деньги, на которые они куплены.

— Красивые. — голос звучит тише, чем я хотела. Надеваю серьги, застегиваю на шее цепочку с подвеской.

— Идут тебе, — отвечает он, не отводя взгляда.

Я провожу пальцем по камню — он холодный, но внутри становится жарко.

— Спасибо. — Я осторожно закрываю коробочку и поднимаю глаза. — Я хотела попросить… эти деньги, которые ты мне перевёл. Я хочу, чтобы ты их забрал.

Воланд слегка хмурится, наклоняется ближе.

— Почему?

— Потому что... много причин. Просто прошу. — Я говорю это ровно, но сердце стучит в висках.

Он внимательно смотрит мне в глаза, и в этой тишине мне кажется, что он слышит всё, что я не решаюсь сказать.

— Хорошо, — говорит он наконец, медленно. — Деньги я заберу. Второй перевод.

Помолчав, добавляет, как будто невзначай:

— Украшения куплены на легальные доходы. Не весь мой бизнес — криминальный.

Мои щёки становятся пунцовыми — нелегко быть с мужчиной, который, кажется, умеет читать мысли. Слегка сжимаю его руку.

— Спасибо, что сказал. Мне это важно.

Мы ни разу больше не говорили о том, почему я вернулась, как и о том, что это значит для каждого из нас. Я — потому что, обняв Воланда, поняла, что единственная причина моего возвращения — потребность быть с этим мужчиной. Моё тело выбрало его с первого касания. Не знаю, буду ли я единственной и навсегда, но моё сердце тоже сделало свой выбор. Сомнения по-прежнему иногда мучают меня, но когда я слышу его бархатный голос, попадаю в кольцо его каменных рук — все сомнения тают.

Уже вечером, я устраиваюсь на диване, натягиваю на ноги мягкий плед и открываю ноутбук. Хочу дочитать книгу, которую начала вчера — как раз успею до прихода Воланда.

Браузер загружает страницу новостей. Я быстро скольжу по заголовкам, стараясь не погружаться. Набираю в адресной строке сайт, где лежит книга, но вдруг пальцы холодеют и останавливаются.

Я не могу оторвать глаз от фотографии в чёрной рамочке. Читаю — и не верю. «Бывший чемпион Европы по борьбе найден с огнестрельным ранением. Полиция предполагает криминальный след...»

Я замираю. В горле становится сухо, пальцы замирают над клавишами.

На фото — белозубая улыбка, карие глаза, уши характерной формы. Суровый взгляд, коротко стриженные волосы, привычная сдержанность, которую я так часто видела. Теперь — замершая в неподвижности снимка.

Тайсон.

Я медленно откидываюсь назад, чувствуя, как всё внутри сжимается. Сердце гулко бьётся в ушах. Кажется, я не могу дышать. Тайсон — который водил меня на прогулки и рассказывал про яблони. И вот теперь — он мёртв.

Я закрываю ноутбук с глухим щелчком, но заголовок всё равно остаётся перед глазами.

Ледяной холод вдруг заполняет всё тело, пальцы начинает бить мелкой дрожью. Я жила последнюю неделю как будто в розовой вате, а сейчас столкнулась с реальностью. И у этой реальности вкус металла и крови. Кажется, я даже ощущаю его на языке.

Я не знаю, сколько сижу так — с закрытым ноутбуком на коленях, с пустым взглядом. Но когда слышу шаги в коридоре, будто просыпаюсь. Воланд входит в комнату — быстрым, уверенным шагом, и я сразу поднимаюсь с дивана. В груди всё ещё глухо стучит — не страх, не злость, а что-то совсем другое.

— Ты знал? — спрашиваю я резко, почти не своим голосом.

Он останавливается, смотрит на меня — спокойно, выжидающе.

— О чём?

— Про Тайсона! — я киваю на ноутбук, будто мне нужны доказательства. — Он… он мёртв.

В его глазах ничего не меняется, только чуть уплотняется складка между бровей.

— Знал.

Я обмираю от озарения. Это не случайная смерть, не просто разборки или, как их называют, зачистки.

— Это что... вы? — я сипло выдыхаю догадку. — Вы его убили?

Воланд чуть заметно стискивает челюсть, нетерпеливо поворачивает голову.

— Ева, это не те вопросы, в которые тебе нужно углубляться.

Голос привычно низкий и бархатный, но я слышу в этих вибрациях металл. И снова как будто чувствую вкус железа во рту.

— Не те вопросы? — я слышу свой смешок — хриплый, нервный. — Мне кажется, что раз я часть твоего мира, я имею право знать.

— Ева. — Воланд чуть двигается ко мне, тень от его плеч ложится на моё лицо. — Ты очень важная часть моего мира. Но есть вещи, которые тебе не касаются.

— Он был единственным, кто относился ко мне как к человеку! Как вы можете! Это же... это же человеческая жизнь!

Я слышу свои слова и понимаю, как дико они звучат — здесь человеческая жизнь не относится к абсолютным ценностям. Цепенею, понимая, что не знаю и не хочу знать, сколько человек убил сам Воланд.

Я смотрю на его мускулистые руки с крупными, тяжёлыми ладонями, те самые, которые могут быть такими нежными, — с новым чувством.

С чувством ужаса.

— А может, это касается и меня? — я делаю шаг к нему, чувствуя, как колени дрожат. — Может, в следующий раз на этом фото буду я?

В его глазах вспыхивает что-то — холодное, опасное.

— Нет. — Он берёт меня за руку, сжимает пальцы почти до боли. — Ты не будешь на этом фото.

Я вырываю руку.

— Я не хочу, чтобы всё это касалось меня! Не хочу быть частью твоих «зачисток»! Не хочу бояться каждой новости, потому что там может быть кто-то, кого я знаю!

— Ты не поймёшь, — Воланд не повышает голос, но я чувствую, что для этого ему нужно всё его терпение.

— Так объясни мне! — мой голос срывается, в глазах собирается влага.

Он молчит — секунду, другую, напряжённый, как натянутая струна.

— Просто верь мне, Ева. — Его голос уже не ледяной, но и не тёплый — только твёрдый, как сталь. — Я не могу больше ничего сказать.