Возможно, это моя последняя ночь здесь. Уснуть не получается, сердце глухо стучит о рёбра, а в животе тянет. Я пытаюсь отвлечься мыслями о возвращении: о том, как встречусь с друзьями, буду пить кофе на своей кухне, ездить на поезде к маме. Но ни одна из этих мыслей не кажется светлой и тёплой. Наоборот — от них хочется плакать.

Сон так и не приходит, просто временами я проваливаюсь в забытье. В итоге засыпаю уже под утро, когда в окно пробивается узкая полоска посеревшего неба.

Яркое солнце светит прямо сквозь веки, и едва открыв глаза, я понимаю — уже около полудня. Только в это время солнце проникает в мою комнату.

Я сажусь в кровати, подтаскиваю к себе ноутбук, щёлкаю по кнопке. Он оживает — тихо жужжит процессор, вспыхивает экран. Голова тяжёлая, в руках слабость. Я оглядываю комнату, залитую светом — на часах двенадцать, перед дверью стоит поднос с завтраком, а через час Тайсон придёт за мной чтобы идти на прогулку. Или... прогулка уже не будет нужна.

Я с усилием фокусирую взгляд на экране и щёлкаю на иконку трекера. И почему-то сердце начинает стучать чуть быстрее, хотя я ещё ничего не увидела.

Цифры и графики обновляются, и сердце обрывается в пропасть. Перед глазами темно, в горле поднимается тошнота.

Воланд не спал. Результат даже хуже того, что был до начала терапии.

Я быстро натягиваю одежду, наспех стирая бегущие по щекам солёные дорожки. Мы нашли фактор, заставляющий его спать. Этот фактор — я.

Адреналин бежит по венам. Нет у меня никакого права выбора — они меня никогда не отпустят. У инструмента не может быть права выбора. Даже если с этим инструментом приятно коротать ночи. Ловушка захлопнулась. И одновременно — я тоскую по нему. По нашим двум ночам. По поцелуям и его жёстким рукам. Я точно схожу с ума.

Выбегаю из комнаты. Понимаю, что нарушаю все правила, но адреналин, хлещущий по венам, заставляет меня двигаться. Я бегу к кабинету Воланда — теперь я знаю, как туда дойти: вчера сам мессир провожал меня в комнату безо всяких повязок.

Заворачиваю в коридоре и... чуть не теряю равновесие, резко остановившись.

— Какая встреча. А я как раз тебя искал. Тебе уже и ходить самой можно?

Ироничный тон, нахальное выражение глаз — я мгновенно узнаю блондина, хотя теперь он брит наголо и одет формально. Я ни разу не видела Арта с тех пор, как попросила Воланда оградить меня от него.

— Пропусти, — я твёрдо намерена пройти дальше.

— Не торопись. У меня к тебе деловое предложение, — Арт подходит чуть ближе, и меня обдаёт крепким парфюмом и запахом сигарет. — По дому соскучилась?

— Я... у меня договорённость с Воландом, — я пытаюсь пройти, но он не даёт.

Не представляю, насколько блондин в курсе деталей. Доступ к трекеру сна Воланда есть только у меня, и я не знаю, посвящён ли Арт в детали лечения. Хотя по Воланду и без деталей видно, что всё идёт хорошо.

— Все парни в курсе вашей договорённости, — ухмыляется Арт. — И договорённости у него не только с тобой, — он достаёт телефон и подносит экран так, чтобы я видела изображение.

Я мельком замечаю, что на фото — блондинки, выходящие из знакомой спальни. Арт быстро листает, показывая ещё несколько фото проституток, которых я видела однажды.

Меня мутит, но я не верю ни одному слову блондина, хотя внутри неприятно царапает. Фотографии могут быть старыми, это может быть просто монтаж.

— Меня не касается личная жизнь твоего босса, — я принципиально не смотрю на экран.

— Ну не касается, так не касается, — Арт безо всякого разочарования отдёргивает телефон. Открывает ещё какие-то фотографии и снова двигает ко мне экран. — Тогда может эти заинтересуют?

Я твёрдо смотрю мимо, но боковым зрением вижу, что там — девушки в униформе массажисток, рядом с Воландом, в каком-то незнакомом месте. Мотаю головой:

— И эти тоже не заинтересуют.

Арт убирает телефон. Мышца на его щеке дёргается, хотя тон остаётся спокойным, как будто он объясняет неразумному ребёнку:

— Ева, он не отпустит тебя. Ты для него — забавная игрушка. Будет играть, пока не надоест. Он же прекрасно спит, уже в отличной форме. Я тебе последний раз предлагаю: если ты хочешь уехать, я могу отвезти тебя домой прямо сейчас.

— С чего это такая щедрость? — я смотрю ему в глаза.

— Считай, что это компенсация за наши первые встречи, — Арт перестаёт улыбаться. — У меня есть свой интерес, но тебе об этом знать необязательно. Главное, что в твоём отъезде заинтересованы ты и я.

— Я отказываюсь. Дай мне пройти.

Лицо блондина становится хищным. Он расставляет ноги шире, грубо хватает меня за руки.

— Тебе вообще запрещено ко мне приближаться! — восклицаю я.

Удивительно, но это срабатывает: Арт убирает руки, отходит в сторону.

— Дура, — цедит зло.

Я прохожу мимо него, ожидая подвоха, но всё обходится. Сердце начинает колотиться с опозданием — когда фигура блондина уже скрылась вдали. Я вдруг осознаю, что он предлагал мне свободу, прямо здесь и сейчас. Как будто из этого лабиринта вдруг открылась дополнительная дверь.

Но внутри всё напряжено — я не верю Арту. Я бы не смогла пойти на договорённость с ним. Даже странно, что я так ревновала к неизвестной Лине, но фотографии Арта, которыми он явно надеялся меня поразить, меня ни капли не задели. Я верю Воланду — уверена, что он не был ни с кем после меня. Я просто чувствую это, прикасаясь к нему во время терапии. Я чувствую его импульсы, которые он теперь сдерживает — они только для меня.

Я быстро пробегаю оставшееся расстояние и, постучавшись, открываю дверь в кабинет. Захожу, не дожидаясь ответа.

Воланд стоит лицом к окну, к уху прижата трубка. Свет высвечивает разлет его плеч, мышцы, бугрящиеся под рубашкой. Он разворачивается, услышав меня. Чёрные волосы, блестящие глаза, очерченные губы — никаких следов недосыпа. Заканчивает звонок и кладёт трубку на стол.

— Ты знаешь, почему я здесь, — я выдыхаю, не зная, с чего начать.

— Знаю.

— Мы выяснили фактор, от которого зависит сон.

Мой голос начинает дрожать, и слёзы сами стекают по щекам.

— Выяснили, — соглашается он.

— Договорённость была, что я исправлю сон, и найду фактор, от которого он зависит. Все условия выполнены.

Воланд отворачивается к окну, опирается на подоконник. Я чувствую, как от его спины исходит напряжение. Кажется, что если я дотронусь, меня ударит током.

Пауза становится слишком длинной.

И я понимаю, что это значит.

— Ты... не собираешься меня отпускать! Твои договорённости работали, пока не выяснилось, что я — и есть этот фактор!

Мой голос звенит и срывается. Слёзы бегут по щекам потоками, картинка перед глазами расплывается. Всё напряжение, все раздумья и отчаяние сейчас нашли выход в этих потоках. Я прячу лицо в ладони, и пальцы мгновенно становятся мокрыми.

И через секунду чувствую тяжёлые руки у себя на спине.

Воланд обнимает меня, неловко гладит во волосам. Я утыкаюсь в широкую твёрдую грудь. На его рубашке расплывается мокрое пятно от моих слёз. Несмотря на всю мою злость, я не могу отстраниться — он такой горячий, и тёплый, и так хорошо пахнет. Остро ощущаю, как скучала по нему все эти дни.

Я поднимаю заплаканное лицо — и чувствую, как его губы мягко касаются моих. Без напора, без требований. Просто тепло и бережно.

Это снова — и правильно, и неправильно. Я тянусь в ответ, не думая, не рассуждая — просто потому, что иначе не могу. Поцелуй не становится страстным: он как прохладная вода в пустыне. Успокоившись, я утыкаюсь лбом ему в плечо. Чувствую, как шершавые пальцы медленно вычерчивают узоры сзади на шее под волосами.

— Ева, ты можешь идти, — низкий голос проникает мне не в уши, а сразу в грудь. — Или можешь остаться. Я уже говорил, что ты не пленница. И я соблюдаю договорённости.

Я поднимаю глаза, ловлю его взгляд — ищу в нём хоть крошечную подсказку. Но там — тишина. Ни направления, ни знака. Придётся решать самой. Безумно, до дрожи в пальцах, хочется услышать, что я ему нужна. Но я понимаю, что Воланд — не из тех, от кого можно ждать романтических признаний.