Он подходит, садится рядом на кровать. Близко, но так, чтобы не задевать меня.

А мне бы хотелось, чтобы задел.

— Как спалось? — он смотрит чуть насмешливо.

— Хорошо, — возвращаю ему прямой взгляд. Подбираю под себя ноги, сажусь прямо напротив. — А тебе?

— Ты же видела, — он показывает на трекер. — Как никогда.

Я краснею, понимая, что он не спал, когда я нажимала на кнопки его трекера, и когда обнажённая шла в душ. Осознание происходящего как будто запаздывает, и то, что мы так резко перешли на «ты», кажется слишком внезапным, интимным.

Воланд двигается ближе, обхватывает ладонями моё лицо. Каждый раз, когда он меня касается — это по-прежнему неожиданно.

— Из-за тебя.

Я чувствую его вкус, горячий напористый язык, проникающий мне в рот. Перед глазами плывут цветные всполохи, пальцы скользят по его мокрым волосам. Все, что происходит, кажется и неправильным, и правильным одновременно.

— Ты слишком рано это надела, — ворчит он мне в ухо, поднимая платье вверх.

Пульс шумит в ушах, и голос разума становится таким тонким и тихим, что его легко игнорировать.

— Это ты слишком долго был в душе, — шепчу я в ответ, а потом задыхаюсь, когда он щекотно целует меня в шею.

Сердце как будто превращается в воздушный шар, расширяется и пульсирует. Я глажу его затылок, шею, плечи. Кажусь себе совсем маленькой и лёгкой, когда он без малейшего усилия перетягивает меня к себе на колени.

Наше быстрое дыхание перекрывается навязчивым, резким звонком.

Воланд дотягивается до тумбочки, где лежит трубка, второй рукой продолжая прижимать меня к себе.

Я слышу отрывистый голос из телефона, но слов не различить.

— Нормально, — вставляет Воланд, одновременно спуская ноги на пол. — Я еду.

Он кидает трубку на кровать, с явным сожалением выпускает меня из объятий. Быстро влезает в одежду, застёгивает пуговицы на рубашке. Теперь я чётко вижу разницу — после полной ночи сна он выглядит гораздо сильнее, полным энергии. Кажется, с такой мощью можно поезда останавливать руками. «Или управлять криминальной империей», — холодком пробегает по позвоночнику.

— Мне надо уехать.

— А я? Меня проводят в комнату? — я встаю.

По глазам я вижу, что он уже не здесь — лицо включённое, сосредоточенное, брови нахмурены. Я уже думаю, что Воланд не услышал вопроса, когда он рассеянно отвечает:

— Не проводят. Ты теперь живёшь здесь, — мажет быстрым поцелуем где-то около брови и выходит, оставив одну.

Я прислоняюсь к стене, ошарашенная. В голове полный хаос. Похоже, только у меня — Воланду всё как будто понятно.

Утро пролетает быстро: сначала мне приносят еду, потом я от скуки исследую все двери. Та, что ведёт в кабинет — заперта, а вот остальные ведут в другие комнаты: просторную гостиную, залитую светом, ещё одну комнату с рабочим столом и креслами.

Большой балкон-терраса приводит меня в тихий восторг. Пол из тёплого тика отзывается под босыми ступнями бархатистостью полированного дерева. Низкие перила, обвитые жасмином, открывают вид на сад. В углу — диванчик с белыми подушками и пледом. Здесь я и провожу всё время, пока не приходит Тайсон, чтобы отвести меня на прогулку.

Похоже, ему нет дела до того, что теперь он выводит меня из спальни своего босса — по крайней мере, никакой видимой реакции на лице нет.

— Твои вещи перенесут к вечеру, ноутбук уже принесли, — монотонно замечает он, заглянув в смартфон.

— Спасибо.

Тайсон искоса поглядывает на меня и слегка качает головой. Как будто неодобрительно, а может, мне просто показалось.

— Что-то не так?

Я знаю, что он игнорирует большую часть моих вопросов, поэтому ответа даже не жду. Но, к моему удивлению, он бросает:

— Зря ты это делаешь.

— Что зря? И почему?

— Потому что не все то, чем кажется, — Тайсон сплёвывает сквозь зубы на каменную дорожку. Отворачивается, давая понять, что разговор продолжать не будет.

Я решаю не придавать значения его словам, но от прогулки остаётся неприятное послевкусие.

Воланда нет ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. В моей комнате мне никогда не казалось, что время идёт настолько медленно.

Я не хочу ложиться, пока мы не поговорим, но усталость даёт о себе знать. Я разворачиваю кресло к окну и забираюсь в него с ногами — смотреть на звёзды.

Я и не заметила, как провалилась в сон. Просыпаюсь оттого, что тихо открывается дверь. Воланд заходит, раздевается в темноте почти бесшумно. Исчезает в душе. Мне казалось, что он не видит меня в темноте, но через десять минут он подходит бесшумными шагами. Садится напротив меня на подоконник. Меня окутывает запах мужского чистого тела. Хочется прижаться к нему, а все вопросы перенести на завтра. Но я полна решимости получить ответы.

— Не спится?

Он легко задевает ногой моё колено, но я отодвигаюсь.

— Нет. Ты мне объяснишь?

До сих пор не понимаю, как за один день произошла такая метаморфоза: мы вторую ночь вместе. С этим большим мужчиной в татуировках, о делах которого я бы предпочла ничего не знать. С тем, чей взгляд выбивает у меня воздух из лёгких и заставляет колени слабеть.

Но я не собираюсь делать вид, что меня устраивает так — когда за меня все решают.

— Смотря что.

— Всё, что происходит. Почему я теперь живу здесь?

Воланд двигается ближе, пальцами задевает прядь моих волос.

— Тебе не нравится интерьер? Можешь всё поменять, если хочешь.

Его тон расслабленный, как будто я спрашиваю его о каких-то мелочах. Он уже намеренно берёт прядь и пропускает через пальцы.

— Я не про интерьер, — я начинаю злиться. Напряжение всего этого дня, ожидание собираются тяжёлым клубком в груди. Я вытягиваю прядь из его руки, убираю за ухо. — Я что, вещь? Меня можно просто перекидывать из комнаты в комнату? Класть в свою кровать?

Воланд двигается ещё ближе, легко касается моей щеки ладонью. Чёрные глаза в полумраке спальни кажутся бездонными.

— Я бы хотел, чтобы ты осталась здесь. Но выбор за тобой.

Он убирает руку, и меня овевает прохладой. И пустотой.

— Хорошо. — Я сбита его ответом. Не ожидала, что у меня будет право решать, и теперь не знаю, как этим правом распорядиться. Но он и не просит ответа прямо сейчас. Я вдруг понимаю: то, что меня действительно волновало, так и осталось невысказанным — он хочет, чтобы я осталась здесь, как... решение его проблемы со сном? Или... Пульс вдруг пускается вскачь.

Я переключаюсь на другую волнующую тему:

— А что с терапией?

— А это я хотел спросить у тебя.

Его рука скользит мне на талию, уходит выше, на спину. По коже начинают рассыпыться тёплые мурашки. Мысли плывут, но я собираюсь:

— Нужно разделить все факторы и проверить их всё по отдельности, чтобы понять, что больше всего влияет на твой сон. Вернуть терапию. Поэкспериментировать.

Воланд пропускает руку у меня под коленями, вторую — под шею, и не успеваю я вдохнуть, как оказываюсь на кровати. Он наклоняется ближе, ведет сомкнутыми губами по щеке, целует в уголок рта.

— Я согласен... экспериментировать.

Пальцами проходит от виска до подбородка, а потом сминает мои губы своими с глухим выдохом.

Не могу сдержаться — отвечаю, вжимаясь в него всем телом. И когда ощущаю знакомые волны, импульсами растекающиеся от него ко мне, — сдаюсь. Пускай серьёзные разговоры будут завтра.

Я просыпаюсь среди ночи от низкого, чёткого голоса.

«Январская партия придёт через Ростов, три миллиона — безнал, по старому курсу. Всё закроем до конца квартала. Карпенко не упоминать — нигде, ни в актах, ни в логистике».

Я сажусь на кровати, сердце стучит гулко. В комнате темно, только слабо мигает диод трекера на его запястье. Воланд лежит на спине, глаза закрыты, но речь отчетливая.

«Свидетелей было двое», — продолжает. «Убрали всех. Бешеный зачистил. Ни камер, ни следов. Риски нулевые. Можно работать дальше».

Меня окатывает ледяным ужасом. Боже. Я не хочу этого знать. Память уже услужливо выдаёт, что фамилия Карпенко подозрительно совпадает с фамилией мэра. «Это может быть однофамилец», — убеждаю я себя.