Панорамные окна заливают комнаты солнечным светом. В гостиной — глубокий диван с пледом, на деревянном столике стопка книг и кувшин с водой. Рядом рабочий стол, на нём — мой ноутбук.

Спальня уютная, с широкой кроватью и мягким покрывалом. Из окна открывается вид на сад, где аккуратные дорожки вьются между цветущими кустами. Ванная просторная, с каменной раковиной и большим зеркалом.

— Нравится? — Тайсон замечает моё оживление.

— Да, — я осматриваюсь ещё раз. Замечаю, что одно из небольших окон выходит на сад, где мы гуляли. Утренний сад выглядит безмятежно, влажная листва кажется прохладной и свежей. Мне вдруг нестерпимо хочется вдохнуть этого утреннего воздуха. Я разворачиваюсь к Тайсону:

— А мы можем пойти на прогулку раньше?

— Можем хоть сейчас.

Мы идём по знакомой тропинке, наслаждаясь утренним солнцем. На красных и жёлтых листьях ещё сохранились капли после ночного дождя. В воздухе запах нагретой земли и начинающей преть листвы — запах последних осенних тёплых дней.

Мне хочется продолжить разговор с Тайсоном, но я не могу выбрать тему. О чём можно говорить с людьми из криминала? Наверное, о том же, о чем с любыми другими. Я вспоминаю, что он упоминал яблони у родителей.

— Ваш отец занимался садоводством?

Тайсон хмыкает, губы растягиваются в широкой улыбке, как будто я сказала что-то смешное.

— Можно и так сказать. А твой?

— Я не знаю своего отца.

Я говорю об этом без грусти — он бросил маму беременной, я его никогда не знала. Детство не было богатым, но все, что было нужно ребенку — любовь и внимание — мама мне обеспечивала, и я не переживала об отсутствии незнакомого человека в моей жизни.

— Бывает.

Кажется, он сейчас добавит что-нибудь вроде «дело житейское», но нет — мой провожатый молчит. Похоже, разговора по душам не выйдет. Я замолкаю, оставив попытки наладить контакт.

Какое-то время мы идём рядом, пиная листья, обходя редкие лужи.

— Я бы тоже своего батю лучше не знал, — вдруг говорит Тайсон.

Его лицо по-прежнему безмятежно. Тайсон не продолжает, но эта короткая реплика как будто объединяет нас. Тишина теперь не оттого, что нечего сказать, а оттого, что молчать вместе кажется почти комфортным.

Мы возвращаемся, и, закрыв за ним дверь, я думаю, что первый раз прикоснулась к чему-то человеческому в этих людях.

На столе я нахожу уже знакомую карточку. Рядом со стандартным сообщением, что сессия сегодня в восемь, мелким бисерным почерком приписано: «Сегодня убираем ткань». И каллиграфическая подпись, в которой я могу распознать «В» и, кажется, «А», но я не уверена — уж слишком витиевато написано.

«Отлично», — вслух говорю я себе. Мы с моим пациентом на одной волне — двигаться к результату как можно быстрее. А по рукам уже бегут мурашки, приподнимая волоски: меня впервые заботит не его реакция на прямой контакт, а моя собственная.

После вчерашней сессии я ворочалась в кровати до полуночи: не могла перестать думать о своих ощущениях. И о нём. В магнитном поле этого мужчины мой мозг отключается, а тело становится слабым. Я не знаю, что это — у меня небольшой опыт отношений, и никаких подсказок он мне здесь не даёт. Мои мысли постоянно возвращаются к Воланду, чем бы я ни занималась. «Ева, не вздумай проваливаться в это», — одёргиваю я себя. А само́й даже страшно назвать во что именно, хотя осознание уже висит тяжестью в воздухе.

«Так, нужно переключиться на подготовку к вечеру», — возвращаю себя в реальность. Раз барьера больше нет, понадобится масло. Мы идём семимильными шагами, поэтому я думаю подключить ароматерапию. Ничего сверхсложного, самые базовые, почти нейтральные эфирные масла подойдут — я надиктовываю список знакомому монотонному женскому голосу в трубке. Пока буду ждать масел, заварю траву. В голове проскальзывают мысли, что теперь, когда Воланд не заставляет меня пить напиток, я бы могла заварить что угодно, какой угодно крепости. Но почему-то мысль о том, чтобы причинить ему вред, слишком болезненна — и это тоже неожиданно.

Время до вечера пролетает быстро.

Я почти не волнуюсь, когда Тайсон ведёт меня в комнату — ту, что с кушеткой. Воланда ещё нет. Я раскладываю всё для работы: бутылочки с маслами, полотенце. Ставлю термос с травами на тумбу.

Я сразу понимаю, что он зашёл, хотя стою спиной: чувствую его взгляд кожей.

— Добрый вечер, Ева.

Со мной точно что-то происходит, потому что сердце выдаёт слишком сильный удар даже на то, как он произносит моё имя: низким, раскатистым тембром. Это первый раз, когда он называет меня по имени.

— Добрый вечер, — я поворачиваюсь. — Очень хорошо, что мы сегодня попробуем без ткани. Но если будет слишком сложно — скажите, и мы вернёмся на шаг назад.

Я стараюсь унять дрожь в пальцах. Расставив бутылочки с маслом, продолжаю:

— Без простыни нам нужно будет масло — чтобы руки скользили. Будет лучше, если мы добавим ароматерапию. Вам нужно выбрать запах, который нравится.

Губы Воланда чуть заметно напрягаются, но он справляется с собой. Садится на край кушетки.

— Давайте свои масла.

Я подношу первую бутылочку: здесь эфирное масло грейпфрута, в совсем маленькой концентрации. Вижу, как напрягается его шея — от непроизвольного желания отстраниться.

— Понятно, — я тороплюсь убрать бутылку. — Теперь лаванда.

На этот раз я подношу только крышку, чтобы снизить интенсивность запаха.

— Это тоже нет, — он сжимает губы, едва втянув воздух.

Я отставляю в сторону все цитрусовые, ищу что-то более нейтральное.

— Давайте завяжем глаза, так запах будет ощущаться полнее?

Он кивает, и я протягиваю ему повязку из длинной мягкой ткани, приготовленную заранее.

С закрытыми глазами он мгновенно собирается: плечи напряжены, спина выпрямлена.

Юрия с нами сегодня нет. Я не решаюсь спросить, что с ним, но какая бы ни была причина, считаю его отсутствие везением.

Подношу склянку с маслом чайного дерева к носу Воланда — этот запах слабый зелёный, почти нейтральный.

— Пахнет сырым погребом.

Я предлагаю ещё несколько бутылочек, но на всё ответ один: не нравится. Удивительно, что мой пациент при этом чувствует тончайшие ноты и выдаёт совершенно необычные, яркие ассоциации: герань ему пахнет лежалой подвявшей травой, иланг-иланг — приторными засахаренными цветами, анис — детским сиропом от кашля.

Воланд так и сидит с закрытыми глазами, ждёт, когда я поднесу очередную бутылочку. Я медлю — у меня осталось только масло эвкалипта, но я даже не буду пытаться — его запах слишком резкий. Я тянусь, чтобы развязать Воланду повязку. Замираю оттого, что он так близко — настолько, что я вижу седые короткие волоски на висках, которые не замечала раньше.

— Мне нравится этот запах, — вдруг говорит он, втягивая воздух прямо у внутренней стороны моего локтя.

Ноздри трепещут, даже грудью он подался вперёд так, что между нами почти не осталось пространства. Я снова чувствую эту необъяснимую тягу, от которой воздух становится тягучим и вязким.

Задержав дыхание, быстро развязываю повязку, исхитрившись не коснуться ни его кожи, ни волос.

— Я ничего не давала вдохнуть в этот раз, — я отхожу на безопасное расстояние.

Он невозмутимо пожимает плечами.

— Значит, это не масло.

Я отворачиваюсь, не зная, как реагировать. Поправляю форму, нервно провожу руками по волосам, приглаживая выбившиеся пряди. Ставлю бутыль с маслом в тёплую воду — чтобы нагрелось до температуры тела.

— Будем использовать нейтральное масло, совсем без запаха.

Показав жестом на кушетку, я отворачиваюсь, давая ему понять, что нужно раздеться.

— Белье можете не снимать, — мой голос звучит спокойно и твёрдо.

Слышу сухой смешок, потом шорохи снимаемой одежды.

Когда я подхожу к кушетке, он уже лежит на животе. Я первый раз вижу Воланда целиком. Хотя на ощупь было уже понятно, какой он массивный, без простыни это зрелище впечатляет ещё больше. Глаза расширяются, когда я замечаю, что вся левая сторона мускулистого торса покрыта шрамами. Чуть выпуклые, ещё розовые, как от ожога, рубцы, переходят на бок, и, по всей видимости, на рельефный живот — но этого мне уже не видно.