Мой проводник снимает повязку, закрыв за моей спиной дверь. Глаза привыкают к свету, но взгляд сразу выхватывает массивную фигуру в кожаном кресле.

По всей видимости, это кабинет Воланда. Опять, как и в спальне, шкафы с книгами от пола до потолка. Три монитора, пронумерованные корешки папок. Идеальный порядок. Ни одного цветного предмета — только чёрные и серые тона.

Хозяин этого порядка сидит за широким столом из чёрного же дерева. Я ёжусь — уже успела отвыкнуть от этого пронизывающего взгляда.

Передо мной стул, но кажется слишком фамильярным взять и сесть само́й, без приглашения, поэтому я остаюсь стоять, переминаясь с ноги на ногу. Джинсы и мятая футболка контрастируют с тяжёлой роскошью обстановки. Моя решимость тает, как снег в ноябре.

— О чём вы хотели поговорить? — его низкий голос обволакивает и вибрирует в моих собственных лёгких.

— О гонораре.

— И?

— Мне нужно больше. В полтора раза.

Я сжимаю и разжимаю кулаки за спиной, пытаясь унять взбесившийся пульс. Просить денег у преступников — унизительно, и сейчас каждое слово жжёт мне язык.

— А раньше деньги вас мало интересовали, — это не вопрос, а утверждение.

— Да. Обстоятельства изменились.

Хочется опустить глаза, но я выдерживаю его взгляд.

— И как же?

В его тоне нет насмешки. Только цепкий, холодный интерес. Он ощупывает меня взглядом, как будто проникает в голову. Я чувствую себя как экспонат из коллекции — бабочка, наколотая на булавку. Понятно, что единственный возможный вариант — это сказать ему правду. Любую игру он раскусит мгновенно.

Быстро, чуть сбивчиво, я рассказываю про мошенников. Про дом. Про маму.

Воланд слегка поворачивает голову. Задумчиво касается подбородка. Молчит, и секунды тянутся для меня бесконечно. Я уже начинаю думать, что просьба была плохой идеей, когда он спрашивает:

— Откуда такая уверенность, что ваши услуги нам нужны?

Я теряюсь, но только на мгновение.

— А разве не для этого вы меня похитили снова? И... — я замолкаю. Не знаю, признаваться ли в том, что я уже видела данные его трекера.

— И?

Он не даёт мне возможности уйти от ответа. Даже если бы я хотела, под этим взглядом невозможно что-то придумать или промолчать.

— И потому что вы спали после акупунктуры. А в следующую ночь — снова нет.

Воланд пробегает пальцами по поверхности стола. Откидывается на жёсткую спинку кресла. Я вдруг замечаю, что здесь в принципе нет ничего мягкого: острые углы, жёсткие материалы — стальные ножки, кресло из кожи геометрической формы. Даже углы папок — из чёрного металла. По минимальным движениям — развороту головы, движению подбородка — я считываю, что он удовлетворён ответом.

— Будем считать, что договорились, — слегка кивает.

Я стою и вдруг понимаю, что всё это время у меня тонко звенело в ушах. А сейчас — перестало. И как будто бетонную плиту сняли с плеч. Вдруг становится всё равно — сколько меня здесь продержат, чем всё это закончится. Мама будет жить в своём доме, в безопасности и комфорте. Выдыхаю тихое «спасибо».

И вспоминаю, что это не всё. Есть ещё кое-что.

— У меня есть ещё одна просьба.

— Да? — он смотрит с ироничным интересом, одна бровь чуть выше другой.

У этой иронии совсем новый оттенок — как будто я старуха из сказки про золотую рыбку, и, получив одно желание, тороплюсь загадать другое. Но моё желание — не про богатства.

— Я бы хотела, чтобы со мной больше не контактировал один из ваших людей.

— Кто? — уточняет Воланд.

— Блондин. Кажется, Арт, — я вспоминаю, как он назвался в первый раз.

Мне хочется, чтобы и Юрия убрали от меня подальше, но я понимаю, что лучше сфокусироваться на самом важном.

Мой собеседник никак не выражает удивления, его лицо по-прежнему спокойно, а взгляд — насмешливый. Но почему-то внутри растёт уверенность, что для него это — новая информация. Он не знал о моём знакомстве с Артом.

— Хорошо. Больше нет просьб?

Я опускаю взгляд на свои шлёпанцы, и он тоже переводит взгляд вниз. Подошва чисто вымыта, но они всё равно разительно контрастируют с обстановкой.

— Больше нет.

Я выхожу из кабинета в смешанных чувствах. Странно, что Воланд так легко согласился с просьбой избавить меня от блондина. И даже ничего не уточнил.

Мне удалось договориться обо всём важном. Но осталось ощущение — это именно Воланд сделал то, что посчитал нужным.

В комнате меня уже ждёт карточка, что вечером — очередная сессия терапии.

Я готовлюсь к этому вечеру, как к экзамену. Хожу по комнате кругами, как тигр в клетке — закрытое пространство давит. Кручу ручку в руках, делаю пометки в блокноте. Проверяю траву — она заварилась крепко, до горечи. Разминаю кисти. Дышу, медитирую — делаю всё, чтобы быть спокойной и уверенной.

Я диктую женскому голосу в телефоне всё, что мне понадобится для сессии, и сразу прошу принести прямо туда, в комнату. Прошу, чтобы в комнате была кушетка.

Не знаю, когда именно люди Воланда перечислят деньги за дом, но то, как пройдёт сегодняшний вечер, может повлиять на это напрямую.

Если заглянуть глубже, то дело не только в деньгах. Для меня эта бессонница стала личным вызовом. За пять лет не было ни разу, чтобы я не смогла помочь тем, кто ко мне обратился. Их искренняя радость, лёгкость в спине и в голове, прозрачная и светлая энергия после сеансов были моей лучшей наградой. И эти два часа сна, что я увидела в трекере, тоже всколыхнули что-то внутри.

Поэтому когда меня ведут по коридору с повязкой на глазах, мой пульс спокоен, руки тёплые и уверенные.

Воланд и Юрий уже в комнате. Сегодня это другое помещение, гораздо лучше прошлого. Здесь тепло, стоит кушетка для массажа. Несколько диванов и столик с водой в хрустальных графинах. Мягкий свет, проникающий через светлые шторы, делает обстановку почти уютной.

Я ставлю заваренную траву на стол. Попытка номер два. Уверенно объясняю:

— Траволечение хорошо дополняет терапию. Я могу перечислить полный состав, но здесь нет ни одной опасной или вредной. Вы сами мне купили эти травы по списку.

Краем глаза я замечаю, как Юрий кривит лицо, но молчит.

Воланд подходит к столику. Берёт термос с травами, переливает половину напитка в хрустальный стакан, двигает ко мне. Воздух наполняется ароматом — землистым и пряным.

— Пейте.

— Хорошо. Но тогда вам достанется неполная порция, и эффект будет меньше.

Я отчётливо понимаю, что слишком много говорю: на одно его слово звучит десять моих. От этого они как будто теряют свою силу. Но мне важно объяснить — потому что половина дозы подействует хуже. Пью тёмную жидкость мелкими глотками, морщусь от горечи.

Воланд следит, как я допиваю напиток, опускает взгляд на губы, когда я стираю ладонью последнюю каплю.

Он выливает оставшуюся половину напитка в другой стакан и пьёт залпом, никак не показывая неприязни.

Я чувствую, что взяла очередной барьер.

— Вам нужно лечь на кушетку, — показываю я ему. — И накрыться вот этой простыней.

Для того чтобы контакт был не таким болезненным, я попробую акупунктуру через плотную ткань. Поэтому я попросила подготовить толстую и мягкую простыню, достаточно большую, чтобы можно было закрыть и кисти со стопами.

Сердце гулко бьётся, когда Воланд разворачивает простыню. Раздаётся резкий щелчок ремня, и мои глаза расширяются — он выправляет рубашку, расстёгивает пуговицы, обнажая торс в затейливых чёрных узорах.

Я отворачиваюсь.

Очевидно, нагота его не смущает. Только прикосновения. Зато почему-то смущает меня — хотя я смотрю в другую сторону, без одежды его мужская, грубая энергия становится такой плотной, что, кажется, можно до неё дотронуться. «Хочется дотронуться», — обжигает совсем неуместная мысль. Я задвигаю её подальше. Мои прикосновения могут быть только профессиональными. Жду, когда прекратятся шорохи одежды, и осторожно поворачиваюсь.

Воланд возвышается на кушетке. Укрытый белоснежной тканью, он напоминает огромный айсберг. Только затылок остаётся на виду, как выточенный из чёрного гранита, с коротким ёжиком волос. Я стою рядом, чувствуя, как мои ладони вспотели от напряжения. Внутри всё будто скручено в тугую пружину.