— Сухум фактически переходит под контроль Госсовета Грузии.

— Они не будут соблюдать договорённости, товарищ генерал. В оставленный город введут войска и начнутся погромы и грабежи, — тихо сказал я.

Гаранин внимательно посмотрел на меня.

— Я знаю, что ты так думаешь, Сан Саныч. Я тоже иллюзий не питаю. Но приказ есть приказ. Мне было поручено настаивать именно на этом. Наша задача — обеспечить этот отвод и не допустить бойни.

Гаранин встал, опираясь руками о стол, и понизил голос. Он криво усмехнулся, перед тем как говорить.

— А теперь слушайте. Звонили из Москвы. Из Генштаба и из МИДа. Говорят, что мы тут охренели. Там, в высоких кабинетах, вашу атаку посчитали «трагической ошибкой» и «превышением полномочий». По их мнению, никакой реальной угрозы жизни граждан СССР не было. Мол, это была просто демонстрация силы для абхазских сепаратистов со стороны Грузии, а мы чуть не сорвали мирный процесс.

— Демонстрация силы⁈ — вскочил с места Беслан. — Товарищ генерал, я тоже видел разрывы во дворах! Я видел, как они перезаряжали пакеты! Если бы мы не ударили…

— Сядь! Нам верят и знают, как было на самом деле, — усадил я Беслана на место.

Гаранин прокашлялся и закурил.

— Я сказал этим… политиканам, куда им идти. Вежливо, конечно, но по сути — именно туда. Сказал, что связь была плохая, обстановка неясная, действовали по инструкции.

Он тяжело вздохнул и посмотрел на портрет президента Русова на стене.

— Но это пока. Сюда скоро прилетят большие люди. Какое-то высокое начальство, чтобы лично проконтролировать процесс «примирения». Ваша задача сейчас — никакой самодеятельности. Нам сейчас нужно любой ценой не допустить эскалации, пока мы не вывезем всех, кого можем. Вы меня поняли?

— Так точно, товарищ генерал, — громко ответил Беслан.

Гаранин посмотрел на меня, и я просто молча кивнул. Сергей Викторович устало потёр висок и подошёл к телевизору, чтобы сделать громче.

— Вот и отлично. Идите, и спасибо ещё раз. Москва может считать это ошибкой, но я считаю, что вы спасли сотни жизней. А история… история нас рассудит.

Мы выпрямились и направились к двери. Пока мы шли к выходу из кабинета, по телевизору звучал голос Шеварднадзе. Он продолжал обещать мир и порядок. И что-то мне подсказывает, что этому уже никто не верил.

Выйдя из штаба, я направился в санчасть. Здание было переполнено. В коридорах стоял густой, тяжёлый запах йода, хлорки и других атрибутов медицины.

— Мне бы Антонину найти. Не подскажете, где она? — подошёл я на пост медсестры.

— Она в перевязочной. Помогает доктору.

— Спасибо, — кивнул я и пошёл в направлении указанного помещения.

Я заглянул в перевязочную через приоткрытую дверь. Тося была там. Она ловко бинтовала руку какому-то пожилому мужчине. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени. Я не стал её отвлекать. Просто тихо прикрыл дверь и опустился на деревянную лавку в коридоре.

Расстегнув куртку комбинезона, я прислонился спиной к прохладной стене, вытянул гудящие ноги и огляделся.

Очередь на перевязку двигалась медленно. Здесь не было истерик, никто не кричал. Люди сидели молча, погружённые в оцепенение. Напротив меня сидела молодая женщина с пустым взглядом, прижимая к груди своего младенца, укутанного в одеяло. У другой мамочки рядом, на руках спал мальчик лет шести.

Его лицо было чумазым, на щеке был след от копоти. Но спал он крепко, по-детски безмятежно. В руке, судорожно сжатой даже во сне, он держал самодельный бумажный самолётик. Обычный тетрадный листок, сложенный неумелыми детскими пальцами. Но на крыльях красным фломастером были нарисованы звёзды.

Глаза у меня начали слипаться. Шум в коридоре, состоящий из тихих разговоров, звяканья инструментов и плача ребёнка где-то в глубине, превратился в монотонный гул, похожий на шум прибоя. Я попытался стряхнуть дрёму, но усталость наваливалась всё сильнее. Голова сама собой откинулась назад, стукнувшись о стену, но я этого почти не почувствовал. Темнота накрыла меня мгновенно.

Очнулся я оттого, что шее стало тепло и мягко. Запаха хлорки больше не было, пахло чем-то родным. Это был запах полевых цветов столь знакомого аромата духов. Ну и чуть-чуть пахло спиртом. Я открыл глаза, но не сразу понял, где нахожусь.

Я лежал на лавке, а моя голова покоилась на коленях у Тоси. Она сидела, прислонившись к стене, и тихо перебирала мои волосы. Её рука была тёплой и, как всегда, нежной.

— Проснулся? — спросила она.

Её голос звучал тихо, почти шёпотом. Я попытался привстать, но она мягко удержала меня.

— Лежи. Ты и так устал.

— Да ты тоже не присела сегодня, — ответил я и, поднявшись, сел на лавку.

— Как там? — хрипло спросил я, прочищая горло.

Тося грустно улыбнулась уголками губ.

— Нам повезло, Саш. Среди тех кого привезли, погибших нет. Раненых много, есть тяжёлые, осколочные… Но все живы.

Она замолчала, когда её пальцы замерли у меня ладони.

— По радио говорят, что в Очамчирском районе настоящий ад. Грузины идут по сёлам, жгут дома. Люди бегут в леса. Там бойня, Саша.

Жена сжала мою руку чуть сильнее. Я знал, что будет на этой войне только хуже.

— Мы не можем быть везде, Тось.

— Я знаю. Просто… страшно. Что будет дальше?

Прошло несколько дней. Война так и не остановилась. И дальше было именно то, что я предсказывал Гаранину.

Прошло несколько дней, наполненных тревожным ожиданием и бесконечным гулом транспортных самолётов, вывозящих семьи военных и курортников, застрявших в этом пекле.

Мой прогноз сбылся с пугающей точностью. Договорённости, подписанные высокими чинами под звон бокалов, оказались фикцией. Абхазская сторона, поверив гарантиям Москвы, выполнила условия. Они вывели свои отряды из Сухума, отвели ополченцев за реку Гумиста. Город остался открытым.

Грузины же, под командованием Тенгиза Китовани, и не думали останавливаться. Как только последний грузовик с абхазскими бойцами покинул город, гвардейцы Госсовета Грузии вошли в Сухум.

Это был не ввод миротворцев, это была оккупация.

Новости, приходившие в штаб отдельной эскадрильи, становились всё мрачнее. Грабежи, мародёрство, расстрелы. Война, вместо того чтобы затухнуть, раскручивала свой маховик с новой, чудовищной силой. Пружина сжалась, чтобы ударить больнее.

Мы же занимались тем, что обеспечивали эвакуацию наших граждан. Теперь при появлении советских вертолётов, грузинские войска либо терялись, либо оставляли технику на месте.

В один из дней я вновь готовился лететь на сопровождение. Я стоял у своего отремонтированного Ми-24. Заплаты на капотах блестели, отличаясь оттенком от выгоревшего на солнце камуфляжа. Машина была готова к вылету.

На стоянке было жарко. Бетон, нагретый южным солнцем, пышил жаром, искажая воздух над полосой. Я заканчивал предполётный осмотр, когда к нашему вертолёту с визгом тормозов подлетел УАЗ Гоги. Дверь распахнулась ещё до полной остановки, и наружу выбрался Завиди.

Георгий был верен себе. Его взгляд коршуном упал на ветошь, которую техник неосторожно оставил на стремянке.

— Это что такое⁈ — рявкнул подполковник так, что, казалось, лопасти вздрогнули.

— Мы это используем… — начал техник, но Георгий уже включил полные обороты.

— Ора! Почему на стоянке бардак? Тряпки разбросаны! Вы что, хотите, чтобы её в воздухозаборник засосало? Чтобы я вас потом по всему побережью собирал вместе с экипажем⁈

Бедный техник вытянулся в струнку, бледнея на глазах.

— Виноват, товарищ подполковник! Сейчас уберу!

— Не «сейчас», а вчера надо было! — бушевал Завиди, тыча пальцем в несчастную тряпку. — Распустились тут! Война у них, видите ли! А дисциплину никто не отменял! Чтоб через пять минут здесь блестело, как у кота… глаза!

Выпустив пар, он тяжело вздохнул, взял ветошь и… вытер ею массивную шею.

— Не жалеешь ты себя, — улыбнулся я.

Гоги повернулся ко мне. Тон его мгновенно сменился на деловой.