— Не спиться, Саныч? — подошёл ко мне Кузьмич, который возвратился с вечерних водных процедур.

— Рано ещё. Надо же и подумать, и чай попить, — ответил я и подвинулся, чтобы Константин мог сесть.

Бортовой техник присел рядом и так же посмотрел на яркую луну.

— Красота! Только дома лучше, верно? — спросил у меня Кузьмич.

— Да. Дома всегда лучше.

— Знаешь, я немного подустал, Саныч. Сколько ты уже на войне?

Интересный вопрос задал Кузьмич. Причём я и сам задумался об этом. Быстро оценив, сколько за последние годы у меня было спокойных месяцев и дней жизни, насчитал я немного.

— Не меньше тебя, Кузьмич.

Бортовой техник кивнул и вновь посмотрел на луну. Он молчал, слушая ночные звуки.

— Думаю, что даже больше. Гораздо больше, — тихо сказал Кузьмич и ушёл в палатку.

Поразмыслить над словами Константина я не успел. Вдалеке показались фары приближающегося к нам внедорожника. Не прошло и минуты, как машина остановилась и из неё вынырнула фигура Казанова.

— Не спится, Сан Саныч? — вместо приветствия спросил он.

— Сегодня всех интересует, почему я не сплю, — ответил я, ставя пустую кружку на ящик. — Что-то случилось?

— Случилось. Наш «друг» заговорил. Точнее, изъявил желание. Но есть условие.

Виталий присел на край соседнего ящика и посмотрел мне в глаза. В свете далёкого фонаря его лицо казалось серой маской.

— Какое?

— Он хочет видеть тебя. Сказал, что будет говорить только в присутствии «того русского пилота». С остальными он играет в молчанку или просто хамит.

Я хмыкнул. Странная честь.

— И что вы решили?

— Гаранин дал добро. Кроу утверждает, что информация критическая. И касается она не только прошлого, но и, скажем так… нашего ближайшего будущего. Поехали.

— Странно. Похоже на последнее желание перед смертной казнью, — предположил я.

— Всё может быть, — ответил Виталий и поправил кобуру с пистолетом.

Проехав по вечернему городу, мы остановились у здания полиции. Выглядело оно как приземистая бетонная коробка, которую, кажется не ремонтировали с момента ухода англичан. Здесь царило некое запустение. Окна зияли чернотой, штукатурка висела лохмотьями.

У входа дежурили двое наших солдат и столько же представителей армии Сьерра-Леоне. Увидев нас, они молча расступились, пропуская в здание.

Внутри пахло сыростью, плесенью и застарелым запахом дешёвого табака. Странно, но никаких других военных я не увидел. Про полицейских и говорить нечего. Наши шаги гулко отдавались в пустом коридоре, где под ногами хрустела отвалившаяся кафельная плитка.

Спустившись на нижний уровень, мы подошли к одному из кабинетов. На входе стояло ещё двое наших бойцов и Гиря.

— Не спится, Сань? — спросил Кирилл.

— Ты не поверишь. Не хочу, — в третий раз ответил я на данный вопрос за этот вечер.

И почему всех так интересует мой сон.

— Мы оборудовали временную «комнату для содержания» в бывшем архиве полиции. Камеры для задержанных тут все разбиты, — пояснил Казанов.

Гиря кивнул и показал солдатам отойти от двери. Странный манёвр, как мне кажется.

— Отправляем его утром? — спросил Кирилл у Казанова.

— Да. Есть распоряжение, — ответил Виталий, толкая обитую потрескавшимся дерматином дверь.

Комната встретила нас тусклым, желтоватым светом единственной лампочки, свисающей с потолка на голом проводе. Вокруг неё в безумном танце бились крупные ночные мотыльки, отбрасывая на стены дёрганые, пляшущие тени.

Обстановка была спартанской, если не сказать тюремной. Обшарпанные стены, когда-то выкрашенные в казённый синий цвет, теперь были покрыты грязными разводами. В углу гудел старый напольный вентилятор, безуспешно гоняя горячий воздух.

Посреди комнаты стоял тяжёлый металлический стол, привинченный к полу, и три стула.

Ричард Кроу сидел к нам спиной. Услышав скрип двери, он медленно повернул голову. Дверь за нами захлопнулась, отрезая звуки внешнего мира. Мы остались втроём.

Напряжение висело в воздухе плотнее, чем сигаретный дым.

Кроу выглядел лучше, чем несколько дней назад. Грязи на лице нет, форма на нём уже не порванная, а новая. На столе несколько книг, которые ему выдали для скоротания времени. Однако взгляд остался прежним. Таким же цепким и холодным. Он скользнул по Казанову, задержался на его перевязанной руке, усмехнулся уголком рта и перевёл взгляд на меня.

— Привёл всё-таки, — прохрипел он на английском. — Я думал, этот пилот побрезгует.

Виталий перевёл мне слова Кроу. Я ничего не ответил. Постояв секунду, подошёл к столу и отодвинул стул напротив него. Ножка стула противно скрежетнула по бетону.

— Я не на светский раут пришёл. Говори что хотел. У меня мало желания смотреть на твою рожу.

Казанов перевёл и молча сел сбоку, достал блокнот и ручку. Он всем своим видом показывал, что он здесь лишь наблюдатель. Но я видел, как напряглась его здоровая рука.

Кроу откинулся на спинку стула.

— Времени у тебя, командир, мало. Меньше, чем ты думаешь, — тихо произнёс он, и в этом тихом голосе угрозы было больше, чем в любом крике.

— Ты говорил об информации, — спросил я.

— Информации? — Кроу вдруг оскалился, обнажая белоснежные зубы. Голос его был сухим, лающим, похожим на кашель.

— Именно о ней.

Ричард выдохнул, продолжая испепелять меня взглядом.

— Да. Вот что я хотел бы тебе сказать, пилот. Вы, русские, хорошие солдаты, но в политике слепые щенки.

Он подался вперёд, и его лицо оказалось в круге тусклого света. Глаза лихорадочно блестели.

— Неужели ты думаешь, что меня будут судить? Или сгноят в сибирских лагерях? — Ричард презрительно скривил губы.

— У нас и не в Сибири есть «места не столь отдалённые». Будет у тебя время оценить их гостеприимство.

— Я — актив. Я — разменная монета высшей пробы. Через месяц, максимум два, меня тихо обменяют на каком-нибудь мосту или в аэропорту нейтральной страны на пару ваших провалившихся агентов. Я вернусь в Рестон, выпью виски и буду работать дальше. А ты останешься глотать пыль и ждать пулю.

Я слушал его молча, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Значит, ничего нового ты сказать не хотел? Весь этот цирк с «важной информацией» только ради того, чтобы похвастаться своими связями? — спросил я ровным голосом.

— Я хотел посмотреть в глаза человеку, который считает, что победил. И сказать тебе лично: в Советском Союзе меня долго не удержат. Система, которой ты служишь, сама же меня и продаст. А когда выйду… я найду каждого из вас, — прошипел Кроу.

Он откинулся на спинку стула с видом победителя. Вся его «критическая информация» оказалась блефом, попыткой деморализовать нас, плюнуть в душу напоследок. Он просто тянул время и тешил своё самолюбие.

— С ним не о чем говорить, — бросил я, чувствуя брезгливость, словно наступил в грязь.

Я резко отодвинул стул, встал и посмотрел на Виталия. Тот сидел неподвижно, опустив голову, будто изучал свои ботинки.

— Зря только время потратили, Иваныч. Пошли отсюда. Пусть его охрана пакует, — сказал я.

В этот момент что-то неуловимое в атмосфере комнаты изменилось. Исчез звук скрипящего карандаша, которым Виталий до этого водил по блокноту. Стало слишком тихо. Даже вентилятор, казалось, перестал гудеть.

— Иваныч, ты чего? — спросил я.

Казанов всё так же сидел на стуле. Его лицо по-прежнему было каменной маской, лишённой всяких эмоций. Взгляд остекленел.

Я видел каждое его движение. Будто смотрел всё в замедленной съёмке. Чёрный зрачок ствола пистолета поднимался вверх.

Мгновение, и раздался выстрел.

Звук выстрела в тесной бетонной коробке ударил по ушам словно кувалдой.

Я видел всё будто в замедленной съёмке. Ту самую короткую вспышку дульного пламени, которая возникла в момент выстрела. За ней и гильзу, летящую в воздухе.

Звук падающей гильзы, казалось, раздавался эхом ещё несколько секунд. Гудящий в углу вентилятор теперь разгонял по комнате не запах плесени, а едкий аромат сгоревшего пороха и свежей крови. Я же продолжал смотреть на обмякшее тело Кроу на стуле.