Кажется, что металл вокруг тоже дрожит от напряжения. Я чувствую, как под шлемом течёт пот, а капли полосками скатываются за воротник. Во рту так сухо, что язык прилипает к нёбу.

— 902-й, наблюдаю вас, работайте с курсом 170°. До цели 5 километров. Ориентир — первая линия разрывов, — дал команду авианаводчик.

— Как он так точно считает? — сказал Кеша, когда я отвернул вертолёт влево.

— 2-й, справа на месте, — доложил ведомый.

— Понял. Торос, 902-й, на боевом.

«Главный» включён. На пульте вооружения тумблер выставил в положение НРС.

— Пульт взведён, — доложил я, когда на пульте управления стрельбой загорелись лампы точек подвесок.

Впереди среди пыльных холмов и чёрного дыма я обнаружил и наш искомый объект. Аккуратный ров, несколько каменных укреплений под скальными козырьками, и совсем рядом дома, с которых началась стрельба в нашу сторону.

— Торос, 902-й, цель вижу.

— Работу разрешил. После работы выход влево, — дал команду авианаводчик.

Кеша отсчитывает время до начала манёвра. Переключатель борта, с которого будет уходить ракета, поставлен в правое положение.

— Манёвр! — громко скомандовал Иннокентий, и я отклонил ручку управления на себя.

Быстро делаю «горку», задирая нос вертолёта и через несколько секунд пикирую.

— Тангаж 10… 20… 30, — подсказывал Кеша расчётный угол.

Духи начинают огрызаться, но их позиции ДШК далеко. А вот тот самый опорный пункт душманов близко.

— До цели 2.

Колпачок кнопки РС откинут. Подвижную марку на прицеле совместил с целью. Скорость быстро росла.

— Пуск! Выход… — доложил я, нажав кнопку РС.

Но всё пошло не по плану. Никакого замедления не было. Весь обзор заполонил дым выхлопных газов, из-за которого ничего не было видно. Вертолёт затрясло так, будто кто-то по нему ударил кувалдой, и он попал в резонанс.

Над головой начались хлопки.

— Обороты…

Мы начали просаживаться и терять обороты несущего винта.

Только дым рассеялся, как за блистером вновь выросли горы. Они становились всё ближе. Ощущение, что каменные склоны растут на глазах, наваливаясь сверху. И можно разглядеть каждую расщелину.

Вертолёт не сразу начал меня слушаться. Колебания и броски ещё пару секунд продолжились. Всё трясётся, но по приборам «проблемный» двигатель просматривается сразу.

— Левый… левый, — произнёс я.

Гора уже прямо перед нами. Можно разглядеть камни, тёмный излом расщелины и тень вертолёта, нависающего над скалой. Вижу всё так близко, что кажется, если протянуть руку, то коснусь шероховатости. Виски пульсируют в такт с сигналом опасной высоты.

— Вы… во… дим! — громко произнёс я, выравнивая вертолёт.

Стрелка указателя оборотов левого двигателя ходит из стороны в сторону.

Ми‑24, «задыхаясь и хрипя», начал вылезать из сложившейся сложной ситуации. Скалы остались под брюхом вертолёта. Буквально в нескольких метрах под фюзеляжем.

Несанкционированный пуск второй ракеты принёс нам большую проблему.

— 902-й, левый на малом газу, — произнёс я в эфир, опустив рычаг управления двигателем.

— Понял вас, 902-й. Выход из атаки. Возврат на аэродром, — ответил авианаводчик.

На одном двигателе атаковать оставшиеся позиции духов не было смысла.

В зеркалах заднего вида заметен большой взрыв. Каменные «козырьки» сложились, как карточный дом. Я успел увидеть, как внизу всё заполонило пылью, чёрным дымом и языками пламени.

— Хорошо попали! — громко отозвался Торос, продолжая выводить на боевой курс остальные вертолёты.

В горле по‑прежнему сухо. Я сглатываю и чувствую только вкус пыли и железа. Вспотел так, что форма прилипла к спине. Поймать помпаж двигателя в момент пуска не самая приятная ситуация.

Вертолёт уже летел ровно и без снижения. Скорость на приборе 150 км/ч, а с правого борта уже подлетал к нам ведомый.

— Саныч, это трындец! Ты это видел? Две ракеты разом ушли. Хренова математика этих конструкторов! Проверили они всё, — возмущался по внутренней связи Кеша.

Но оказалось, что Петров всё выдал в эфир. Весь Афганистан слышал, как мы отстрелялись.

— Кто там весь эфир забил⁈ Прекратить! — ворвался в радиообмен кто-то из начальства, кружащийся над районом боевых действий на борту Ан-26.

Лучше бы послушал, что у нас с двигателем.

— Так, 902-й, что у вас? Отказ правильно определили? — спросил появившийся в эфире собеседник.

Это был командир полка в Джелалабаде. Сегодня он руководил операцией на нашем направлении. До недавнего времени его и слышно не было.

Вопрос о правильности определения отказа не самый корректный. По всем признакам был помпаж, но достоверно можно определить только на земле.

— Помпаж левого. Перевёл двигатель на малый газ.

Тут в эфире возникла тишина. Все ждали какой-то ответ от руководителя операции. Но он переключился на контроль результатов ударов. Всё время торопил с докладами.

— 2-й, борт норма? — запросил меня ведомый, который вышел следом из атаки.

— Да. Левый двигатель на малом газу.

— Тоже видел, что две сошли. 902-й, вам парой на точку. Попали на «отлично», — дал мне команду авианаводчик.

— Понял. Спасибо за работу, — поблагодарил я в эфир и занял курс на Джелалабад.

Ещё раз проконтролировал, что шасси у меня вышли. Если «встанет» правый двигатель, придётся сразу садиться.

Ведомый пристроился ко мне справа настолько, насколько это было возможно.

— 3-й, не стоит прижиматься. Осталось немного, дотянем, — сказал я в эфир, понимая, что ведомый прикрывает мой единственный исправный двигатель.

— Как говорится, своих не бросаем, 2-й, — произнёс он в эфир.

— Спасибо, друг! — поблагодарил я, продолжая удерживать вертолёт на расчётном курсе в направлении Джелалабада.

На подлёте к аэродрому руководитель полётами уточнил характер отказа и вызвал аварийные средства. В эфир даже вышел комэска.

— 902-й, ответь 901-му, — запросил подполковник Свиридов, командир нашей отдельной эскадрильи.

— Ответил. Спокойно летим. Левый на малом газу, — доложил я.

Только произвёл этот доклад, как нос вертолёта вновь начало водить. Температура в левом двигателе начала «гулять», так что пришлось его окончательно выключить.

— Левый выключил, — произнёс я в эфир, закрывая стоп-кран двигателя.

— Понял. Шасси выпустил? — спросил Свиридов.

— Точно так, — спокойно ответил я.

Приземлившись на полосу, мы аккуратно срулили на рулёжку, где нас уже ожидал техсостав чуть ли не всей эскадрильи. А ещё целых две пожарные машины и одна КПМка — комбинированная поливомоечная машина на базе автомобиля ЗиЛ-130.

— Омар, 902-му, выключаюсь. Спасибо за руководство, — поблагодарил я руководителя полётами.

— Отдыхайте.

Я выключил правый двигатель, дождался, когда несущий винт начнёт замедляться, и только тогда позволил себе снять перчатки. Ладони взмокли настолько, что кожа скукожилась, как после горячей ванны. Ощущение, что я держал в руках не ручку управления, а раскалённое железо.

Я вылез из кабины и снял шлем. К вертолёту уже подъехала спецтехника. Пожарные стояли рядом, тревожно посматривая на Ми-24. Будто он может в любую секунду вспыхнуть. КПМка тоже здесь, у которой с крана продолжала капать вода. И вокруг пахнет гарью и керосином.

Я вытер лицо рукавом. В горле сильно пересохло. Как будто внутри пыль от ветров «афганцев».

К вертолёту подбежали техники. Уже нет никого с голым торсом. Все взмокшие и в замасленных комбинезонах. Только я открыл дверь кабины, как рядом уже оказался бортовой техник Серёга.

— Саныч! Дорогой вы наш…

— Ну не переоценивай меня, Серый. Всё нормально. Экипаж жив — полёт удался. Кстати, где наш инженер по вооружению? — спросил я, слезая на бетонку аэродрома.

Сняв шлем, я моментально почувствовал, как солнце стало припекать мне волосы и затылок.

— Товарищ майор… — подошёл ко мне «вооруженец», вытягиваясь в струнку.