— Да.

— Лейкоз?

— Да.

Крид вздохнул тяжело на том конце провода.

— Понятно. Могу достать деньги. Но взамен контракт. Год в Зоне. Новая база, другие наёмники. Работа та же — снайпер, зачистки, охрана учёных. Оплата стандартная. Но первые тридцать тысяч авансом, сразу. На лечение.

Легионер закрыл глаза, прислонился лбом к холодному стеклу. Год в Зоне. Триста шестьдесят пять дней смерти, опасности, войны. Снова волк, снова машина для убийства. Только начал жить по-настоящему — и возвращается туда.

Но Оля будет жива. Это главное. Единственное важное.

— Согласен, — выдохнул он.

— Уверен? Это год жизни. Твоей жизни. За её жизнь.

— Уверен.

— Хорошо. Деньги будут сегодня вечером. Наличные, евро. Встреча на Контрактовой площади, семь вечера. Контракт подпишешь там же. Вылет на базу послезавтра утром. Успеешь попрощаться.

— Спасибо.

— Не за что. Это бизнес, Дюбуа. Ты покупаешь её жизнь своей. Честная сделка.

Отключился. Пьер стоял, смотрел на падающий снег сквозь стекло. Сделка заключена. Год в Зоне за жизнь Оли. Справедливо. Правильно.

Но почему так больно?

Вернулся в палату медленно, каждый шаг давался с трудом. Оля лежала, смотрела в потолок неподвижно. Услышала шаги, повернула голову.

— Что ты сделал? — В голосе не было вопроса, только понимание.

— То, что должен был сделать.

— Пьер… нет. Не надо было.

— Надо. Деньги будут сегодня вечером. Лечение начнётся завтра. Немецкая клиника, частная, экспериментальная. Крид всё организовал. Тебя вылечат.

Оля смотрела на него долго, не мигая. Глаза наполнились влагой медленно, но слёзы не потекли — застыли на краю век, не упали.

— Какую цену заплатил?

— Год в Зоне. Контракт подписываю сегодня.

— Год жизни. Твоей жизни.

— Моя жизнь ничего не стоит без тебя.

Оля закрыла глаза, слёзы так и застыли — не упали, просто остались там.

— Идиот. Я же сказала — не надо. Я выбрала свой путь. Ты пошёл против моего выбора.

— Знаю. Прости меня. Но не мог иначе.

— Теперь год будешь там. В опасности постоянной. Можешь не вернуться.

— Вернусь. Обещаю.

— Не обещай то, что не можешь гарантировать.

Пьер подошёл ближе, взял её руку обеими своими.

— Ты будешь жива. Это главное. Всё остальное — детали.

Оля смотрела на него долго — глаза полные боли, разочарования, любви и злости одновременно.

— Не хотела, чтобы ты вернулся туда из-за меня. Это неправильно.

— Правильно — спасти тебя. Остальное неважно.

Они молчали. Он держал её холодную руку, она смотрела в сторону. Слёзы застыли на ресницах, не падали.

На следующий день приехали люди из клиники. Немцы, врачи в белых халатах, носилки современные. Документы, бумаги, подписи. Оля слабая, еле говорила. Согласие подписала молча, без споров. Сдалась.

Её увозили днём. Машина скорой помощи немецкая, белоснежная, современная. Пьер помогал перенести её на носилки осторожно. Лёгкая, невесомая почти. Накрыли одеялом тёплым, закрепили ремнями мягкими.

Оля смотрела на него снизу вверх, из белизны простыней. Глаза мокрые, влага застыла на веках, не течёт. Протянула руку слабо. Он взял, сжал крепко.

— Не умирай там, — прошептала она еле слышно.

— Не умру.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Вернёшься ко мне?

— Вернусь. Обязательно вернусь.

— Я… я злюсь на тебя. За то, что пошёл против моей воли. Но люблю. За то, что спас.

Пьер наклонился низко, поцеловал её бережно. Долго, нежно. Последний поцелуй перед долгой разлукой. На год. А может навсегда.

— Люблю тебя, — сказал он тихо. Первый раз вслух за всю жизнь.

Оля улыбнулась сквозь застывшие слёзы.

— И я люблю. Идиота романтичного.

Врачи тронули носилки мягко. Везли к машине. Пьер шёл рядом быстрым шагом, не отпускал руку. Довели до открытых дверей, начали загружать внутрь. Он всё держал её пальцы. До последнего мгновения.

Закрыли двери. Пришлось отпустить. Рука выскользнула из его пальцев медленно — холодная, тонкая, живая.

Оля смотрела через тонированное окно. Глаза полные разочарования, боли и любви одновременно. Слёзы застыли на ресницах, так и не упали. Смотрела на него, как на побитую псину — которая сделала что-то плохое, но из любви, из отчаяния.

Машина тронулась плавно. Уехала медленно, исчезла за углом заснеженной улицы.

Пьер стоял на снегу, смотрел вслед долго. Пустота внутри огромная, ледяная. Провёл месяц с ней, научился жить заново, полюбил впервые. Теперь отдал её чужим людям. И отдал себя чужой войне.

Год в Зоне. Триста шестьдесят пять дней смерти ради её жизни.

Честная сделка. Правильная. Болезненная до невозможности.

Он медленно развернулся, пошёл домой сквозь падающий снег. Собирать вещи. Завтра вылет рано утром. Новая база, новые люди, старая война.

Дома достал из шкафа старое снаряжение методично. Кольт, нож боевой, разгрузка тактическая. Ботинки, куртка, перчатки. Всё, что оставил месяц назад.

И шлем. Чёрный, тяжёлый, с противогазом встроенным. С ПНВ синей линзой, с тепловизором красной. С металлическим черепом спереди — мёртвым, пугающим, эффективным.

Надел шлем медленно, посмотрел в зеркало на стене. Череп смотрел обратно холодными пустыми глазницами. Мертвец. Снова мертвец на войне.

Миг счастья короток. Месяц жизни, любви, тепла — закончился. Теперь год смерти впереди.

За всё приходится платить. За счастье — страданием. За любовь — разлукой. За жизнь одного — жизнью другого.

Пьер был готов платить любую цену. Лишь бы воробей остался жив. Пусть злится, пусть разочарована, пусть никогда не простит.

Но жива. Будет жить.

Это единственное, что важно. Единственное, ради чего стоит вернуться в ад.

Он снял шлем тяжело, положил на стол рядом с оружием. Завтра наденет. Вернётся в Зону. Станет волком снова. Машиной для убийства с холодным сердцем.

Но сегодня ещё человек. Немного. Последние часы.

Лёг на кровать — там, где они спали вместе месяц. Чувствовал слабый запах лаванды на подушке. Закрыл глаза, прикусил губу до крови.

Разочарование в её глазах. Слёзы застывшие на ресницах. Рука, выскользнувшая из его пальцев.

Больно. Невыносимо больно.

Но правильно. Единственно правильно.

Заснул тяжело на рассвете. Без снов, без воспоминаний. Только темнота беспросветная.

Последняя ночь человека по имени Пьер.

Завтра война вернётся за ним.

Снова.

Всегда снова.

И он пойдёт. Потому что заплатил цену. Потому что любит.

Потому что у воробья теперь есть шанс увидеть весну.

А волк вернётся в Зону.

Туда, где ему место.

Вылет был в шесть утра. Вертолёт старый, Ми-8, грохотал как железный гроб. Пьер сидел на жёсткой скамье у борта, рюкзак между ног, оружие в чехле. Шлем с черепом на коленях — ещё не надел, не время.

Кроме него летели ещё трое. Двое украинцев, молодые, лет двадцати пяти, говорили между собой быстро, нервничали. Новички, первый раз в Зону. Третий старше, лет сорока, русский — молчал, курил, смотрел в иллюминатор. Опытный. Видно по глазам — пустым, равнодушным.

Легионер не заговаривал. Сидел, смотрел в пол. Думал об Оле. Вчера увезли, сегодня он летит. Быстро всё. Слишком быстро.

Вертолёт летел два часа. Над лесами, полями, мёртвыми деревнями. Потом началась Зона — рыжий лес внизу, бескрайний, мёртвый. Деревья без листьев, стволы серые, земля выжженная радиацией. Красиво по-своему — апокалиптично, безжизненно.

Сели на поляне у леса. Вертолёт опустился тяжело, лопасти подняли рыжую пыль. Двери открыли, все вышли. Холодно, ветер резкий, пахло гарью и чем-то химическим, едким.

Их встречал один человек. Старик, лет шестидесяти, в грязном ватнике, шапке-ушанке, резиновых сапогах. Лицо обветренное, борода седая, глаза острые. Лесник. Хранитель базы.

— Вы новые? — спросил хрипло, голос прокуренный.

Украинцы кивнули испуганно. Русский молча достал сигарету. Пьер стоял, смотрел на старика молча.