— Вы меня боитесь? — тихо спрашивает он с усталым недоумением.

Прямой вопрос повергает в ступор. Что я могла ответить? «Да, потому что в будущем вы убьёте женщину, в чьём теле я сейчас нахожусь»? Открываю рот, но вместо слов вырывается лишь сдавленный звук. Паника, которую с трудом сдерживала, поднимается болезненным комом в горле. По спине бегут мурашки, а руки леденеют.

— Я не… — пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. — Просто голова… всё ещё кружится…

Комната и правда начинает медленно плыть, окрашиваясь в серые размытые пятна.

А в тёмных глазах Киллиана что-то меняется. Исчезает отстранённость, появляется настороженная тревога. Он смотрит так, будто я сложная рукопись на незнакомом языке.

— Странно, — тихо говорит он. — Обычно после… недомоганий… вы требуете немедленно прислать парикмахера и портного с изысканными тканями.

Его слова рисуют безжалостный портрет женщины, абсолютно непохожей на меня. Легкомысленной и капризной. Любое моё неверное движение выдаст самозванку и разобьёт хрупкий лёд его доверия.

Человек же не может полностью измениться после потери памяти?

Развернуть ситуацию не вышло. Возвращается Марфа с подносом, звенящим хрусталём. Киллиана словно отбрасывает невидимой силой, и он отступает к окну, пропуская её. Его неприступная спина обращена ко мне. Он смотрит на улицу, залитую скупым светом, но кожей я чувствую, всё его внимание приковано ко мне.

Беру бокал, рука дрожит так, что тонкий хрусталь издаёт звенящий скрежет, и делаю глоток. Тёплое, пряное вино обжигает горло, но не может растопить ледяное оцепенение внутри.

И тут меня осеняет самая страшная догадка. Главная угроза не возможная смерть в будущем, а то, что я нахожусь в теле женщины, чьи мысли мне неведомы. А Киллиан, самый проницательный свидетель этого преступления, должно быть, знает каждую её улыбку и капризную нотку в голосе.

Он оборачивается резко, словно почувствовав тяжесть моих мыслей.

— Не смею вас больше беспокоить.

На этот раз его баритон звучит безучастно. Он коротко кивает Марфе и выходит из комнаты, не оглядываясь. А я сжимаю в ладони охладевший бокал с недопитым вином, не в силах издать ни звука.

После ухода Киллиана комната, наполненная гнетущим молчанием, будто выдохнула. Но облегчения не наступило. Я сижу, вцепившись в подлокотники кресла, и прислушиваюсь к шагам в коридоре. Они удаляются мерно, словно отбиваемые метрономом. Ничего в нём не выдавало взволнованного человека. Но что я вообще знаю о преступниках? В моей реальности самым страшным злодеем был пьяный однокурсник, пытавшийся стащить с меня очки.

Марфа, забрав поднос и отметив мою мертвенную бледность, снова завела свою шарманку: «Прилечь бы вам, сударыня, отдохнуть».

Прилечь? Когда каждый нерв звенит, как натянутая струна? Это выше моих сил. Мне нужен план. Действие, пусть самое незначительное.

— Нет, — стараюсь звучать твёрдо. — Я лучше пройдусь. По комнате. Чтобы ноги не затекли.

Женщина одаривает меня взглядом сдержанного недоумения, но не спорит.

Да, я ходячая аномалия, и это привлекает внимание всех. Но что я могу с этим сделать?

Едва дверь закрывается за ней, я поднимаюсь и медленно обхожу свою позолоченную клетку. Мне нужна зацепка. Любая. Всё, что может рассказать о женщине, чьё имя я ношу. И подхожу к туалетному столику. Флакончики с духами, серебряная щётка для волос, шкатулка с безликими украшениями. Чисто и на удивление бездушно. Ни намёка на характер. Я тяну за ручку верхнего ящика, но он не поддаётся.

Сердце ёкает и разгоняется с новой силой.

Запертый ящик? В нём может быть всё что угодно. Ключ, документы или то самое недописанное письмо. Я лихорадочно ощупываю столешницу, переворачиваю каждый флакон, проверяю под кружевной салфеткой. Ничего. Тогда опускаюсь на колени, холод паркета проникает сквозь тонкую ткань платья, и заглядываю под столик. И вижу его. Маленький плоский ключик, искусно прилепленный кусочком воска к нижней стороне столешницы. Примитивно, но для беглого взгляда незаметно.

Пальцы дрожат, когда я скребу ногтем по воску. Ключ срывается и падает прямо в ладонь. Я вставляю его в замочную скважину, и щелчок звучит громче пушечного выстрела.

Внутри ящика на аккуратно сложенных носовых платках лежит тетрадь в кожаном переплёте. Моё дыхание застревает в горле. Это не просто шанс, а возможность понять, кем была женщина, в чьей шкуре я заточена. И найти ответ на главный вопрос: почему она умерла так рано.

Захлопываю дневник, едва мои глаза отрываются от последних строк. Слова продолжают плясать, складываясь в ужасающую картину. Это не история любви, а исповедь несчастной женщины.

Со страниц на меня смотрела ещё одна незнакомка. Не та Алисия, которую торжествующе восхваляла прабабка. Не умная и добрая графиня, что тайком помогала семьям на окраинах и метким словом ставила на место зарвавшегося аристократа. В сбивчивых строчках предстала измученная, озлобленная женщина, вышедшая за Киллиана по расчету, устроенному её обедневшей семьёй. Она писала, что он богат, влиятелен, но «человек без сердца», холоден и замкнут, а библиотека и коллекция диковинных механизмов интересуют его куда больше жены. Алисия томилась от скуки и одиночества, ища утешения в мимолётных флиртах на балах, о чём написано с вызывающим цинизмом. Но сквозь её презрение к мужу проступал куда более всепоглощающий страх. Не перед ним как тираном. Судя по всему, она боялась мрачной атмосферы особняка. Портретов с предками в длинной галерее, гробовой тишины в его кабинете и пристального, изучающего взгляда мужа.

Что-то в этом доме сломало её, превратив в ту, что писала эти полные ужаса строки?

От последней записи, сделанной за неделю до моего появления, кровь застыла в жилах: «Сегодня ночью видела его в библиотеке. Он не читал. Стоял перед тем странным механизмом из своей коллекции, похожим на часы с серебряной совой. Он что-то шептал, и глаза его горели таким нечеловеческим огнём, какого я не видела. Он выглядел… одержимым. Я убежала. Иногда мне кажется, я вышла замуж не за человека, а за какую-то тёмную энигму, которая рано или поздно поглотит меня целиком».

Серебряная сова. Часовой механизм. Одержимость.

Это может быть простым совпадением. Та самая сова, что привела меня сюда? Она здесь? И Киллиан каким-то образом с ней связан. А моё падение в прошлое не случайность. Это было… последствием?

Судорожно листаю дневник назад, пока пальцы не натыкаются на самую первую запись, сделанную через месяц после свадьбы: «К. сегодня показал мне свою сокровищницу, коллекцию древних механизмов. Среди них была любопытная вещь: письменный прибор с совой. Говорит, это семейная реликвия. Глаза у неё такие живые, словно она следит за тобой. Я поспешила уйти. От неё веяло опасностью, не от мира сего…».

По спине покатилась ледяная волна смятения от ещё одной несостыковки. Он солгал? В письме моя прабабка ясно указала, что она приобрела письменный прибор и ларец на блошином рынке, а здесь Киллиан утверждает совершенно обратное. Зачем им лгать? И где сейчас эти проклятые артефакты? В библиотеке?

Тихий скрип половиц за дверью разрезает тишину. Резко захлопнув дневник, я запихиваю его в ящик и задвигаю с глухим стуком. Сердце колотится, стремясь вырваться из клетки. Я метнулась к кровати, пытаясь принять небрежную позу и не выдать панику.

Дверь открывается, и в проёме появляется Киллиан. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на вздымающейся груди и останавливаются на пальцах, судорожно сжимающих складки платья.

— Вам не кажется, что вы зачастили с визитами в мои покои? — срывается с губ, прежде чем я успеваю обдумать слова. Вопрос прозвучал резко, почти враждебно, с запинкой от адреналина.

Киллиан замирает, его лицо искажается неподдельным изумлением. Брови взметнулись вверх, а губы на мгновение приоткрылись. Казалось, я швырнула в него не слова, а горсть камней.