Он замолкает. Полено в камине с треском раскалывается, выбросив сноп искр.

— А иногда это был я, — выдыхает он слова со всей горечью. — В одном из первых кругов. Я обезумел. Решил, что если уничтожить механизм, всё остановится. Я ворвался в библиотеку, когда он был с ней. Была борьба… Случайный выстрел. Или не совсем. Она упала. И всё… Всё начиналось снова. С того дня в библиотеке. С исчезновения Елены. Я помню всё, как выглядит свет, уходящий из глаз женщины, которая ни в чём не была виновата.

Моё сердце сжимается, глядя на него. Не от страха. От всепоглощающего, душащего сострадания. Виктор не просто свидетель, а узник времени, вины и собственного отчаяния. Я подозревала о масштабе, но реальность оказалась чудовищнее любых предположений. Это не петля, а адская карусель, на которой он застрял навеки.

— Сколько раз? — хриплым шёпотом спрашиваю я. — Сколько раз ты это прожил?

— Сбился со счёта после пятидесятого, — отвечает он с такой простотой, что мурашки бегут по коже. — И с каждым кругом… Со мной стало происходить кое-что. Та часть тени, что вселилась в меня. Она… не враг. Не в полном смысле. Она тоже застряла. Осколок той силы, что забрала Елену. И она хочет покоя. Освобождения. Чтобы цикл прервался. И она научилась… говорить со мной. Иногда мы спорим. Иногда она пытается диктовать. Но цель у нас одна — остановить это.

Виктор смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то похожее на изумление, смешанное с горькой надеждой.

— И вот появляешься ты. Не Алисия, которая теряет память. Не призрак Елены. Ты чужая. Полностью. Первое изменение, что пошло не по сценарию. И я подумал… — он замолкает, подбирая слова. — Моё желание. То, что я загадывал в темноте снова и снова: «Положить конец этому кошмару». Что, если оно… эта аномалия времени, услышала? И выдернула тебя, как нитку из другого клубка, чтобы ты… распутала этот?

Его отчаянная теория повисает в воздухе. Она не укладывается в голове, но в этом мире безумие звучит как единственная правда. Но во мне поднимается волна протеста. Почему я? Я хочу кричать, что я не героиня, не избранная, а просто жертва нелепой случайности. Чем я могу помочь?

— Я не люблю Киллиана. Не связана узами с вами, только с Алисией, может, это она призвала меня. Но я всё равно не вписываюсь в вашу историю. Хоть… я чистая доска, которую он не может предсказать.

— Именно. — Виктор кивает, и в его глазах вспыхивает слабый огонёк. — Ты можешь сделать то, что никогда не получалось у меня. Можешь сказать ему «нет» не как запуганная жертва, а как человек из другого мира. Разорвать шаблон. Просто… желая жить своей жизнью.

Он говорит, и тяжесть его исповеди, гнёт вечной вины ложится и на мои плечи. Но под этим грузом рождается хрупкое чувство цели.

Так вот в чём мой смысл в этой кошмарной истории.

— А если не получится? — спрашиваю я, глядя на его сжатые в кулаки.

— Тогда всё начнётся снова, — отвечает он без пафоса, с усталой простотой человека, знающего расписание своего ада. — Я проснусь с памятью об этой ночи. О том, как ты прыгнула с балкона. Как мы сидели здесь. И буду пытаться снова. Пока не кончатся силы. Или не придёт мой конец.

В его тоне нет угрозы, лишь констатация неотвратимого закона. И от этого мой страх блёкнет. Он уже сломлен вечным возвращением к точке своей бесконечной жизни, а у меня хотя бы есть конец. Пусть страшный. От этого во мне просыпается всепоглощающее сочувствие, граничащее с нежностью.

Импульс приходит сам собой. Я протягиваю руку и накрываю его кулак ладонью. Виктор вздрагивает, но не отдёргивает.

— Ты не один, — говорю я твёрдо, и слова рождаются сами. — Не в этот раз. И это… не твоя вина. Ты пытался их защитить и всё исправить. Множество раз. Это делает тебя… самым упрямым защитником, которого я когда-либо встречала.

Он поднимает на меня глаза с немым потрясением. Как будто за вечность в проклятье никто не произносил для него этих слов. Его пальцы невероятно медленно разжимаются, и теперь моя ладонь лежит в его, на тёплой, живой, израненной коже, исполосованной шрамами, которые я не вижу, но чувствую каждой клеткой.

В эту секунду, среди промозглого холода, страха и разверзшейся бездны временной петли, между нами что-то пробегает. Хрупкое, как первый снег, и тёплое, как этот жаркий огонь в камине. Это тихое, щемящее признание, что мы оба, такие разные, оказались в одной клетке. И ключ от неё сможем выковать вместе. Во мне рождается щемящая нежность к этому израненному, вечному солдату потерянной войны. И в ответ я вижу отсвет невероятного облегчения от того, что одиночество наконец закончилось.

Сейчас не время для слёз. Есть время только для мысли, острой и расчётливой, как лезвие.

Я забираю свою руку и вынимаю из кармана маленький изящный футляр с золотой шестерёнкой на бархате, холодной и совершенно простой.

— Я нашла это в комнате Елены, — говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно. Виктор смотрит на деталь, и в его глазах мелькает искра узнавания, смешанная с недоумением.

— Ты мне уже показывала её, она напоминает одну из шестерёнок Хранителя. Но она… отсутствовала всегда. С самого начала.

— А если её убрали? — возражаю я, поднимая шестерёнку так, чтобы огонь камина отразился в её полированной поверхности. — Предположим, твоя теория верна, и артефакт питается… поглощает. И он забрал Елену, но что-то пошло не так. Механизм сломался. А чтобы удержать свою силу, сохранить в этом… состоянии, ему нужна была особая жертва. Не жизнь, а память. Или связь. Эта шестерёнка… Она была её вещью? Подарком Киллиана?

— Он делал ей украшения, — медленно кивает Виктор, вглядываясь в деталь. — Маленькие, хитрые механизмы в виде брошей, часов… А это мог быть прототип…

— Значит, она не просто хранила её, — продолжаю я, чувствуя, как гипотеза обретает плоть. — Это может быть связь Елены с ним. С миром. И когда артефакт активировали, он потянул её к себе, но эта вещь… эта физическая память о любви? Возможно, она действовала как якорь. Не дает Елене исчезнуть полностью. Но и не позволяет вернуться. Она застряла. Как и все вы.

Я кладу шестерёнку ему на ладонь, и он сжимает её.

— И что ты предлагаешь? Вставить её на место? И надеяться, что это всё исправит? Это не инженерная задача, Лидия!

— Я предлагаю не сражаться, — говорю я твёрдо, ловя его взгляд. — Сражаться — значит играть по правилам тени, которая питается конфликтом и отчаянием. Я предлагаю её освободить.

Он смотрит на меня, не понимая.

— Я думала о том, что ты сказал. О том, что тень в тебе лишь часть. Что, если это не одна заблудшая душа? Что, если артефакт столетиями пожирал тех, кто пытался его использовать? Отцов, дедов, прадедов Крыловых? И их души, их боль, их неутолённая жажда жизни смешались в один голодный, безумный клубок? А Елена… — Я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Она была другой. Она не хотела власти над временем. Она просто любила. Что, если Елена — не жертва, а… ключ? То, что может распутать узел скорби!

— Ты говоришь как мистик, — бормочет Виктор, но без насмешки, с усталым вниманием и тенью смутной надежды.

— Я говорю как человек, который видел, как твоя «пассажирка» реагирует на воспоминания о сестре, — парирую я. — Она взывает. И ей, наверное, так же одиноко и страшно, как и тебе.

Я касаюсь его руки с шестерёнкой, зажатой в ладони. Наш взгляд встречается, и в эту секунду между нами проскакивает искра взаимного понимания двух заложников, увидевших наконец рану врага.

— Мы не будем её убивать, — шепчу я. — Мы дадим ей то, чего она хочет на самом деле. Мы вернём Елену. Не в тело. В покой.

Виктор долго смотрит на меня, затем его взгляд падает на наши руки, и внезапно он кажется очень старым и грустным.

— Я никогда не спрашивал, — говорит он тихо. — Откуда он взялся, этот механизм. Кто его создал. Какая сила им движет. Я просто… существовал в цикле за циклом. И она во мне… Она тоже не помнит. Прошло слишком много веков. Имена стёрлись. Даже то, кем она была до того, как стала этой силой, растворилось. Остался только эхо чужих потерь.