Дверь открывается беззвучно, впуская нас в помещение, которое явно не предназначено для посторонних глаз.

Это не кабинет, а что-то между мастерской, святилищем и сумасшедшим домом, или всё сразу. Воздух пахнет маслом и бумагой. Комната заставлена столами, заваленными не чертежами, а целыми инженерными проектами. Повсюду разложены странные инструменты, медные провода, стеклянные колбы с мутными жидкостями. Но больше всего меня поражают стены. Они испещрены сложнейшими схемами, нарисованными прямо на обоях углем и мелом. В центре многих из них — контур того самого механизма, хронометра с совой, что стоит в библиотеке. Но здесь он изображён в разрезе, с бесчисленными стрелками, формулами, пометками на непонятном языке.

— Я редко кого сюда привожу, — тихо говорит Киллиан, замирая посреди этого хаоса. Его глаза горят тем самым фанатичным огнём, который я уже видела. — Но ты… ты всегда проявляла к этому интерес. Перед тем как… случился твой недуг.

Молчу, вспоминая слова Виктора, сказанные в кабинете: «Алисия никогда не интересовалась его работой. Считала это скучным».

— Ты проводила здесь часы, — продолжает он, подходя к одному из столов. Он берёт в руки обгоревший по краям, иссиня-чёрный от копоти блокнот в кожаном переплёте. — Вела записи. Спрашивала, пыталась понять. Вот, смотри.

Он протягивает мне дневник. Сердце уходит в пятки, когда я беру его дрожащими пальцами. Страницы обуглены, многие слова невозможно разобрать, но на тех листах, что уцелели, я узнаю почерк. Аккуратный, изящный, с лёгким наклоном, как в письмах Елены в её комнате. Это её дневник?

— Почему он… в таком состоянии? — с трудом выдавливаю я, ощущая пробегающие по спине мурашки. Киллиан хмурится, его взгляд становится жёстким.

— Ты хотела от него избавиться. Бросила в камин, но я успел его спасти. Взял на хранение. Я знал, он ещё понадобится.

Он описывает поступок, на который была способна лишь Алисия — женщина, напуганная его неутолимой жаждой исследований механизмов. А сейчас он стирает границы между ними, создавая в своём сознании единый, искажённый образ.

Мой взгляд скользит по столам, и я замечаю среди чертежей портрет в деревянной раме. На нём Елена. Я осторожно беру его в руки. На обороте чужой угловатой рукой выведено: «Душа, потерянная во времени, ищет пристанища».

Киллиан подходит ближе, его плечо касается моего. Он смотрит на портрет, и его лицо озаряется странной улыбкой. Взгляд устремляется в какую-то далёкую, видимую лишь ему реальность.

— Не волнуйся, — произносит он ласково. — Она вернётся. Твоя память. Шестерёнки встают на свои места. Все повреждения будут исправлены. Ты скоро всё вспомнишь. Я обещаю.

В его словах нет ни капли сомнения. Только слепая, фанатичная вера. Он смотрит сквозь меня, говоря с той, кого, как он убеждён, вернул из небытия. Он не просто одержим. Он живёт в собственной реальности, где жива Елена, а Алисия — всего лишь сосуд, в котором пробудилась его утраченная любовь.

Я стою, застыв, с обгоревшим дневником Елены в одной руке и её портретом — в другой, и понимаю, что держу в руках вещественное доказательство его безумия. И осознаю с леденящей душу ясностью: он не остановится ни перед чем, чтобы заставить призрака ожить окончательно. И если она откажется являться, его ярость обрушится на ту, что посмела занять чужое место.

Сославшись на головную боль, я покидаю Киллиана в спешке. Он порывается проводить, но я прошу его дать мне время побыть одной и подумать, вызвав этим явное недовольство. Но он отпускает меня без возражений.

Ощущение лёгкого раздражения осталось во рту, словно пепел. Вырвавшись из душного плена мастерской, я блуждаю по коридорам, пытаясь стряхнуть с себя ощущение липкого наблюдения. Особняк полон шёпота паркета, скрипа старых балок, тихого движения воздуха в тёмных коридорах. Именно в одном из таких переходов, где ковёр глушит шаги, я почти сталкиваюсь с ним.

Дворецкий Филипп возникает передо мной внезапно, будто вырастая из полумрака. Он не делает ни звука. Стоит, заложив руки за спину, его поза безупречно выправлена, взгляд опущен, но я чувствую, что он отметил моё нервное вздрагивание.

Этот старик никогда не выходил ко мне сам, посылая своих подчинённых выполнять поручения.

— Сударыня, — его голос лишён всяких оттенков. — Вы нуждаетесь в чём-либо?

— Нет. Я просто… прогуливаюсь.

Он кивает, делая едва заметное движение в сторону, позволяя мне пройти. Но я остаюсь на месте. Его фигура, этот немой надзор… В нём сосредоточена вся скрытая механика этого дома. Он шестерёнка, которая видит всё, но не издаёт ни щелчка.

Мне так всё это время хотелось его расспросить, хотя я понимаю, что никакой значимой информации не получу.

— Филипп… вы давно служите в этом доме?

— Достаточно долго, сударыня.

— Вы помните… — я осторожно подбираю слова, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — Вы помните Елену?

Дворецкий поднимает на меня глаза, в которых нет ни тепла, ни неприязни. Только глубокая, непроницаемая тень. Кажется, он не дышит.

— Покойная Елена была светлой особой. Её утрата стала великим горем дома Крыловых.

— А я? — выпаливаю я тише. — Что вы можете сказать обо мне?

На его лице не дрогнул ни один мускул. Словно робот. Он даже не слышал вопроса.

— Вы госпожа, хозяйка дома. Моя обязанность служить вам и соблюдать порядок.

— Киллиан… — я почти шепчу. — Он сильно изменился после… после всего…

Филипп смотрит куда-то мимо моего плеча, вглубь коридора. Его молчание длится так долго, что я уже думаю, он не ответит.

— Господин Киллиан, человек глубокой мысли и сильной воли, — произносит он наконец, отмеряя каждое слово. — Он посвящает себя важным трудам. Дом требует внимания. Прошлое требует уважения.

И всё. Он отводит взгляд, давая понять, что аудиенция окончена. Он не сказал ничего нового, ничего такого, чего бы я уже не знала или не подозревала. Но в этой выверенной скупости, в этом абсолютном контроле над каждой интонацией ответа. Он страж тайн, страж границ, страж молчания. Он не выдаст хозяина. Не подтвердит и не опровергнет моих догадок. Роль дворецкого — предвидеть и устранять любые помехи заданному порядку, даже если этот порядок сшит из безумия и горя.

Он скользит взглядом по моим рукам, в которых зажат обгоревший дневник, будто проверяя, не унесла ли я чего ещё из мастерской, и снова делает тот же бесшумный, учтивый шаг в сторону.

— Если позволите, сударыня. Вечерние дела требуют моего присутствия.

Я молча пропускаю его. Филипп проходит мимо, не задевая меня даже полами своего безупречного сюртука. И растворяется в полутьме следующего перехода, становясь её частью.

Ночь вползает в спальню физической, почти осязаемой чёрной субстанцией. Она льётся из углов, подползает из-под кровати, нависает тяжёлыми складками бархатного балдахина. Зажмуриваюсь, но образы прорываются сквозь веки, выжженные на сетчатке днём. Шершавое ощущение обгоревших страниц дневника Елены под подушечками пальцев, словно пепел. Её спокойный, всевидящий взгляд с миниатюры портрета, который теперь кажется не утешением, а безмолвным укором. И над всем этим лицо Киллиана, озарённое фанатичной верой. Его губы, шепчущие с безрассудной уверенностью: «Она вернётся. Твоя память». Слова вьются в сознании ядовитой змейкой, отравляя каждый миг покоя.

Я ворочаюсь в огромной кровати, и некогда роскошный шёлк простыней превращается в наждачную бумагу. Воздух в комнате спёртый, застоявшийся, им невозможно дышать. Отбросив одеяло, я вскочила на ноги и подбежала к окну. Резким движением распахиваю створки настежь.

В комнату ворвался поток холодного ночного воздуха, пахнущий промёрзлой землёй и предчувствием снега, не принося облегчения. Он лишь остужает влажную от пота кожу, заставляя меня содрогнуться. И тогда, на фоне этого ледяного дыхания ночи, я улавливаю звук.

Сначала похожий на вой ветра в печных трубах: тонкий, завывающий звук. Стараюсь не обращать внимания, вернувшись в постель и прижавшись лицом к подушке, пытаясь заглушить его. Но ветер стихает, а звук — нет. Он не доносится извне. Он рождается здесь, внутри этих стен. Он исходит откуда-то справа, из глухой каменной стены в изголовье моей кровати.