— Ой, простите! — автоматически бормочу я, поднимая голову.

Сердце падает.

Передо мной стоит мужчина. Не старый, но и не юный. Лет тридцати, может, чуть меньше. Высокий, с широкими военными плечами, но одетый в простые джинсы и тёмную кофту. Волосы русые, коротко стриженные, на виске побелевший шрам. И глаза… медовые, светлые, словно поймали зайчика от солнца. Глубокие, внимательные, с едва различимыми лучиками морщин у уголков. В них нет безумной усталости, знакомой мне до боли. Но в них есть… какое-то тихое, сдержанное, выстраданное знание, которое делает его взгляд старше своих лет.

Он смотрит на меня. Не как на случайную незнакомку. И на его лице, обычно, судя по всему, серьёзном, появляется медленная, чуть кривая улыбка. Неширокая. Сдержанная. Но от неё у меня перехватывает дыхание.

— Ничего страшного, — говорит он, и его голос… бархатный, без малейшего скрежета, но с той самой неуловимой хрипотцой, которая будто царапает душу изнутри.

Мы стоим посреди людского потока, и время для меня замирает. Шум стихает. Я не могу отвести взгляд.

— Мы… Мы не знакомы? — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Он смотрит на меня ещё секунду, затем его взгляд падает на книгу, которую я прижимаю к себе. На тот самый синий том о дворянских родах. Глаза мужчины сужаются, в них мелькает что-то стремительное, как вспышка молнии в глубине омута.

— Пожалуй, что нет, — отвечает он, и улыбка становится чуть отчётливее. Он делает небольшой шаг в сторону, давая мне пройти, но не отводя глаз. — Хотя… Желания странная штука. Порой кажется, что хочешь одного, а в итоге получаешь взамен нечто… большее. Нечто, ради чего стоит снова начать ждать.

Он произносит эти слова спокойно, почти философски, но каждое из них падает мне в душу, как раскалённый металл, оставляя жгучий, неизгладимый след. «Ждать». «Большее».

— Что вы имеете в виду? — шепчу я, не в силах двинуться с места.

Он качает головой, и в его взгляде появляется тень той самой, старой, хитрой усмешки, которую я видела в последний миг в сияющем хаосе.

— Просто размышляю вслух. Историкам, наверное, это свойственно — искать смысл в случайностях. — Он снова смотрит на книгу у меня в руках, и его взгляд становится пристальным, почти пронзительным. — Вы изучаете инженерные династии позапрошлого века?

— Я… нет. Может, когда-то давно. Сейчас это просто… для души.

— Интересная эпоха, — замечает он, и в его тоне слышится не академический интерес, а что-то личное, сокровенное. — Они оставили после себя не только чертежи и мосты. Иногда самые важные послания пишутся не в книгах, а между строк. Ждут своего читателя. Того, кто сможет их прочесть.

Наши взгляды снова встречаются. В его медовых глазах я вижу отражение моего собственного потрясения, моей надежды и немого вопроса. И понимаю: он знает. Не помнит в деталях, не хранит в памяти имён и дат. Но он знает на каком-то глубинном, интуитивном уровне. Осколки, тени, сны, отзвуки другого выбора. Что-то неуловимое, что привело его сюда. В этот университет. В этот самый коридор, вымощенный плиткой, по которой когда-то, в иной реальности, ступали наши другие «я».

— Меня, кстати, Виктор зовут, — говорит он вдруг, протягивая руку не для формального рукопожатия, а как бы устанавливая связь. — Виктор Варский. Я здесь читаю краткий курс по военной истории XIX века. А вы?

Я медленно, почти не веря, вкладываю свою ладонь в его. Пальцы сжимают мои — крепко, надёжно и то самое, знакомое до боли тепло, последний отголосок которого я ощутила в миг исчезновения всего старого мира. Теперь оно было живым, лишённым прежней горечи.

— Лидия, — выдыхаю я. — Лидия Соколова. Я… аспирант. Занимаюсь лингвистикой.

— Лидия… — повторяет он моё имя, пробуя на вкус, и в глазах вспыхивает и гаснет огонёк того самого смутного узнавания, которого я так боялась и так жаждала. Не памяти, а чувства. — Красивое имя. Оно… подходит вам.

Мы стоим, всё ещё держась за руки, среди безразличного потока студентов и преподавателей, спешащих на пары. Прошлое, настоящее и будущее на мгновение сплелись в один плотный, вибрирующий узел. Он не тот Виктор из моих исследований и снов. Он другой. Его жизнь не была исковеркана той войной, тем выбором. Но в нём живёт отзвук, эхо того человека, который когда-то прошёл через немыслимое и пожертвовал всем, чтобы дать нам шанс и, как теперь выясняется, самому себе. В этой, новой, чистой линии времени. И вот он здесь. Не знаю, ждал ли он сознательно, но его душа, казалось, искала.

— Знаете, Лидия, — говорит он тихо, наклоняясь чуть ближе, так что я чувствую запах его одежды — свежей, простой, без шлейфа пыли, пороха и старой боли. — Мне кажется, мы с вами могли бы поговорить. Об истории. И странных совпадениях, которые, и несовпадения вовсе. О том, как иногда границы между «возможно» и «стало быть», оказываются тонкими. За чашкой кофе, например.

И я смотрю в его глаза: ясные, спокойные, но бесконечно глубокие глаза нового Виктора, и понимаю простую и прекрасную истину. Конец одной истории, даже самой трагичной и завершённой, всегда является началом другой. Не исправленной копией. А новой, непредсказуемой, своей. Уже нашей. Он не несёт груза вины, а я груза спасения. Мы свободны. И эта свобода самый ценный дар, полученный из прошлого.

Я улыбаюсь в ответ. Впервые по-настоящему, легко, с чувством не тревожного ожидания, а тихого, радостного любопытства к тому, что же будет дальше.

— Да, — говорю я, и моё слово звучит как обещание и как открытие. — Мне кажется, у нас найдётся о чём поговорить. Очень многое.