— Держись! — кричу я, тряся его, бессмысленно, отчаянно. — Не отдавай ей ничего!

— Не… выбираю, — хрипит он, и его пальцы впиваются в моё предплечье с силой, а взгляд затуманивается, теряя фокус. — Прости… что вовлёк… тебя…

Тончайшая нить чёрного дыма сочится из самой ткани реальности у него за спиной, из точки, где только что бушевала тьма. Она не атакует, а просто тянется к нему, как коготь отступающего чудовища, жаждущий последней жертвы для полного насыщения.

Инстинкт срабатывает быстрее страха. Быстрее даже инстинкта самосохранения.

Я накрываю Виктора собой и разворачиваюсь спиной к этой чёрной нити, прижимаю его к себе, закрываю своим телом, головой, руками, всем, чем могу.

Удар приходит, но не обжигает, не режет. Он… высасывает. Мгновенно, безболезненно, саму суть моего присутствия здесь, в этом теле. Ощущение себя, свои воспоминания о будущем, свою волю, своё «я». Всё это вытягивается, как вода через пробоину, и уходит в эту чёрную нить, которая, получив желаемое, с жадным всхлипом исчезает, растворившись в ничто.

Силы покидают мгновенно, и я заваливаюсь назад, но не на холодный пол, а в его руки. Виктор ловит меня, и в его глазах, которые только что тускнели, теперь полыхает дикий ужас понимания.

— Нет… ЛИДИЯ!

Он укладывает меня себе на колени. Его руки лихорадочно ощупывают моё лицо, шею, ищут рану, которой нет. Есть только стремительно нарастающий холод в конечностях.

— Что ты сделала… — шепчет он с надрывом, которого я не слышала даже в самые страшные моменты. — Зачем?..

Говорить тяжело. Воздух не хочет заполнять лёгкие. Но я хочу, пока ещё могу.

— Не её… вина. — Каждое слово даётся с усилием, будто я вытаскиваю его из трясины. — Она… тоже хотела… на покой. Ты… свободен. По-настоящему.

Слёзы катятся по его грязным, исчерченным болью щекам. Виктор качает головой, отрицая, отказываясь принять.

— Я не хотел этого! Не такой ценой!

— Знаю, — улыбаюсь я, и получается слабо, криво. — Но так… лучше. Она хотела душу и получила. Не твою. Не его. Справедливо.

Пытаюсь поднять руку и коснуться его лица, но пальцы не слушаются. Он хватает мою ладонь, прижимает к своей горячей и мокрой от слёз щеке.

— Слушай, — шепчу я, собирая последние крохи силы, последние искры сознания. Темнота уже краем глаза подбирается к видимости, сужая мир до его лица. — Теперь… ты знаешь… как освободить… всех. Если петля начнётся заново… больше не смей загадывать таких глупых желаний.

— А если тебя там не будет, я не справлюсь… Ты же…

— Умираю, — заканчиваю я за него. — Но попробовать… стоит. Найди меня… в следующем круге. Теперь мы… знаем как всё исправить…

Последние слова едва слышны. Темнота наступает, а его лицо расплывается. Я чувствую его руку, сжимающую мою с безумной силой, будто он хочет удержать меня здесь одной волей.

Я не хочу умирать.

— Лидия… — его голос доносится как сквозь толщу воды.

Я больше не могу отвечать, но пытаюсь кивнуть. Или мне только кажется.

И тогда я чувствую, как он поднимается. Чувствую, как он, держа меня на руках, тянется к чему-то. Слышу его хриплый голос, полный такой концентрированной воли, что она пробивается даже сквозь наступающее небытие.

— ХРАНИТЕЛЬ! — ревёт он в гневе. — СЛУШАЙ МЕНЯ! ТЫ ВЗЯЛ ДОСТАТОЧНО! ТЫ ВЗЯЛ ЕЁ! ТЕПЕРЬ ВЕРНИ ВСЁ НАЗАД! К ТОМУ ДНЮ! ДАЙ ЕЙ ШАНС! ДАЙ НАМ ШАНС ИСПРАВИТЬ ВСЁ! Я ОТДАЮ ТЕБЕ ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ! СВОЮ ЖИЗНЬ! ВЕРНИ ВСЁ!

Из последних сил я приоткрываю глаза. Вижу лицо Виктора, искажённое гримасой нечеловеческого усилия, и как от его тела к механизму тянется слабый золотистый свет его собственной, истинной жизни, которой он жертвует. Вижу, как центральный диск хронометра начинает вращаться. Не вперёд, а назад.

И мир взрывается ослепительной, всепоглощающей белизной. В ней нет боли. Только неудержимое движение вспять. Ощущение распадающейся реальности. И последняя чёткая мысль, прежде чем сознание гаснет, растворяясь в этом потоке времени: «Найди меня в начале, Виктор».

Я прихожу в себя с резким, коротким вздохом, словно вынырнув из ледяной воды, захлебнувшись не жидкостью, а самой тканью времени. Воздух обжигает лёгкие, слишком свежий, пахнущий воском и… лавандой. Мои пальцы впиваются в шершавую кожаную обивку кресла. Я сижу. Выпрямив спину. В гостиной.

Сознание накатывает волной тошнотворной дезориентации. Последнее, что я помню: всепоглощающая, звуконепроницаемая белизна и его голос, разрывающий тишину последним приказом вселенной. А теперь… это. Знакомые малиновые обои. Треск поленьев в камине. Давно знакомое, но теперь невыносимое ощущение.

Передо мной, в кресле напротив, сидит Киллиан.

Но это не тот Киллиан, который смотрел на меня с безумной надеждой или багровой яростью. Его лицо бледно и измождёно, будто он только что пережил долгую, изнурительную болезнь. Глаза, всегда такие глубокие и скрытные, теперь другие: прозрачные, выгоревшие от страданий, и в них живёт нечто новое. Не мягкость. Не любовь. Знание. Глубокое, выстраданное, горькое знание.

Он смотрит на меня, не отрываясь, и его взгляд кажется старше этих стен. В нём нет вопросов. Есть лишь тихое ожидание.

— Лидия? — произносит он, и его голос звучит хрипло, непривычно тихо. — Это… ты?

Моё имя падает в тишину комнаты. Липкий ужас обволакивает меня изнутри. Он знает. Он помнит. Цикл начался снова, но правила изменились. Я отчаянно оглядываюсь по сторонам, ища другую фигуру, ищу подтверждение, что не всё потеряно.

Виктора нигде нет. Его нет у камина. В дверном проёме.

— Где он? — вырывается у меня, голос срывается на полушёпот, полный паники. — Где Виктор?

Киллиан моргает медленно, с трудом, будто возвращаясь из очень далёкого путешествия. На его лице появляется лёгкая складка недоумения.

— Виктор? — переспрашивает он, и в его тоне неподдельная растерянность. Он произносит имя так, будто впервые слышит его. — Кто… кто это?

Мир рушится окончательно. Не просто перезапускается. Он переписывается. Я вскакиваю с кресла, ноги подкашиваются, и я хватаюсь за спинку, чтобы не упасть.

— Виктор! Твой друг! Брат Елены! Он был здесь! Он… он всё для нас сделал! Он пожертвовал собой, чтобы дать нам этот шанс!

Я говорю сбивчиво, отчаянно, пытаясь вбить память в его сознание, будто оно восковая табличка. Киллиан слушает, и его лицо становится всё мрачнее. Он проводит рукой по лбу, будто пытаясь нащупать там провал, зияющую дыру.

— Я помню… — говорит он медленно, с мучительным усилием. — Помню многое. Слишком много. Безумие. Боль. Тебя… Пламя в библиотеке… и души… Я помню, что был не один в тот первый раз, у механизма. Рядом был кто-то, кто… заслонил нас. Меня и Елену. Но лицо… имя… — он качает головой, — стёрто. Как будто его вырезали ножом из моей памяти. Осталось только… ощущение. Пустоты. Там, где должен быть человек.

Виктор не просто умер или исчез. Он был стёрт? Из памяти, из истории, из самой реальности? Он заплатил слишком высокую цену, собственное существование как факт?

— Он отдал всё, — шепчу я, и слёзы, наконец, пробиваются сквозь панцирь шока. — Свою память и душу. Чтобы разорвать петлю. Чтобы дать нам… тебе… знание. Чтобы мы могли всё исправить.

Киллиан смотрит на меня, и в его выгоревших глазах появляется что-то похожее на понимание. Не полное, не ясное, а смутное, как отголосок чужой боли.

— Иди со мной, — говорит он вдруг, поднимаясь. Его движения скованы, будто каждое причиняет боль. — Есть место… где правда, возможно, осталась.

Он ведёт меня в библиотеку. В тот самый эпицентр всех бед. Дверь поддаётся его толчку, и мы входим.

Библиотека не та, что была. Она не разрушена, но и не цела. Это пространство существует в каком-то ином состоянии. Воздух здесь переливающийся, будто мы стоим внутри гигантского хрусталя или на дне океана времени. Книжные стеллажи теряют чёткость очертаний, сливаясь с тенями, которые сами по себе светятся мягким перламутровым светом. В центре зала, на прежнем месте, стоит Хранитель. Но он больше не похож на хронометр. Он сердце этого странного места. От него исходят едва уловимые волны энергии, они колышут волосы и заставляют кожу покрываться мурашками. И у его подножия, на низком стуле, который кажется отлитым из того же мерцающего вещества, что и воздух, сидит женщина.