На его лице нет изумления, а только глубокая, неугасаемая усталость, которая, кажется, всё же останется с ним навсегда, как шрам от незаживающей раны. Он улыбается искренней, чуть кривоватой улыбкой человека, который увидел то, на что даже не смел надеяться.

— Лидия, — его голос доносится не через уши, а возникает прямо в сознании, чистый, без посторонних скрежещущих обертонов. — Ты… так много для меня сделала. Больше, чем должен был сделать кто-либо.

Он шагает в мою сторону, хотя между нами целая вселенная растворяющейся реальности.

— Я помню обрывки, — продолжает он, и в его глазах мелькает боль. — Темноту. Петлю. Тебя… Твою руку в моей. Ты стала… моим якорем. Единственной правдой в море лжи времени.

— Я просто хотела, чтобы ты освободился. — Мой ответ тоже не звучит, а рождается мыслью в этом пространстве на грани небытия.

— Свобода… — он качает головой, и его улыбка становится грустнее. — Какая ирония. Чтобы обрести её, мне пришлось забыть всё, что сделало меня… мной. Забыть их. — Он кивает в сторону почти невидимых уже силуэтов Киллиана и Елены. — Забыть боль, что мы делили. Забыть… тебя.

В его голосе прорывается то, чего я никогда не слышала раньше, безнадёжное раскаяние. Не за поступки. А за невозможность.

— Но я не хочу прощаться, — говорит он вдруг, вкладывая в слова всё своё упрямство, несгибаемой воли, что гнала его через сотни циклов. — Не так. Не навсегда.

Он протягивает руку через пространство, сквозь слои времени, стирающейся реальности. И я чувствую, как где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа, что-то отзывается. Та самая искра, что он зажёг во мне своим доверием и шёпотом в темноте охотничьего домика.

— Ты вернёшься в свой мир, — говорит он, и его образ начинает мерцать, растворяться в общем потоке света. — Я пойду в свой. Стены между временами снова станут крепкими. Но стены… — он улыбается последний раз, и в этой улыбке вдруг появляется тень его старой, хитрой усмешки, — … они существуют, пока кто-то не решит, что пришло время найти в них дверь.

Его слова теряются в нарастающем гуле. Свет становится ослепительным, всепоглощающим, и последние тени, очертания библиотеки и силуэты Киллиана и Елены тонут в молочной белизне. Я чувствую, как само моё сознание начинает растягиваться, терять форму, уноситься в стремительном потоке назад, сквозь годы и столетия, к той точке, откуда меня выдернули.

Последний миг, когда реальность уже почти исчезла, я чувствую тепло. Живое и несомненно настоящее, обвивающее мою ладонь. Не воспоминание. Чёткое, ясное ощущение крепких мужских пальцев, которые сжимают мою руку до боли, до самого сердца. И отпускают.

Его прощание. Не словами, не взглядом. Последним, что он смог послать сквозь рушащиеся стены времени, простое человеческое прикосновение.

Обещание. Или предупреждение.

Затем тепло исчезает. Остаётся лишь стремительный холодный полёт сквозь ничто.

И я понимаю, что держу в руке не жетон. А что-то крошечное, холодное, круглое. Я не успеваю разглядеть что, потому что сознание гаснет, уносимое течением обратно в своё время, оставляя в душе лишь отпечаток тепла на ладони и эхо его последних слов: «Я не хочу прощаться».

Я проклинаю всех высших существ, когда снова подрываюсь с тахикардией, с долгим, прерывистым вдохом, будто лёгкие заново учатся вдыхать воздух. Он пахнет не пылью и воском, и не страхом, а старыми книгами, пылью на принтере и сладковатым ароматом чая, забытого в кружке. Под щекой не шёлк наволочки, а шершавый хлопок дешёвого постельного белья.

Низкий белый потолок с трещинкой в углу, которую я всегда собираюсь зашпаклевать. Боковое зрение ловит знакомый книжный шкаф-стенка, заваленный папками и распечатками. Мой стол. И ноутбук с мигающим индикатором спящего режима. Моя комната в университетском общежитии.

Сердце замирает, застревает где-то между горлом и грудью. Я лежу неподвижно, боясь пошевелиться, спугнуть этот мираж, что стоит мне моргнуть, и я снова окажусь в гостиной с багровым светом в глазах у чудовища.

Но потолок не меняется. Трещинка не шевелится. Из-за тонкой стены доносится приглушённый звук музыки соседа. Моя реальность. Та самая, из которой меня выдернули.

Тело послушно, без боли сгибается, когда я сажусь. На мне старые спортивные штаны и растянутая футболка. Я касаюсь лица и прохожусь руками по телу. Всё своё, никакой чуждой округлости щёк Алисии, сложной причёски, утягивающего платья. Просто я. Лидия.

Это не кабинет прабабушки Дианы с её таинственными шкатулками и записями. Значит… сработало. Механизм уничтожен.

На прикроватном столике, рядом с кружкой, лежит книга. Толстый, солидный том в тёмно-синем переплёте с золотым тиснением: «Родословные дворянских фамилий Российской Империи. Том IV. К-М».

Сердце начинает биться громко в оглушительной тишине комнаты. Я беру тяжёлую книгу и открываю, листая страницы с дрожью в пальцах, почти не дыша. Ищу фамилию.

Крыловы.

Вот они. Небольшая глава. Сухие, фактические строки. Основание рода. Заслуги перед государством. Упоминание о нескольких видных инженерах и военных. И… конец. Род благополучно угас в конце XIX века по причине отсутствия прямых наследников мужского пола. Никаких загадочных смертей, исчезновений. Или проклятий. Просто страница истории, аккуратно перевёрнутая.

От облегчения к глазам подступают слёзы. Но мне нужно больше. Я листаю дальше, ищу конкретное имя. И нахожу. Небольшой абзац.

Крылов Киллиан Михайлович (1820–1889). Выдающийся инженер-механик, член Императорского Русского технического общества. Известен работами в области точной механики и часового дела. Автор ряда усовершенствований в станкостроении. Женат на Елене Васильевне Верской (1824–1901). Двое детей. Прожил долгую жизнь, посвящённую науке и семье. Похоронен в семейном склепе в родовом имении под Москвой.

Горячие слёзы, катятся по моим щекам. Он не стал безумным изобретателем, пытающимся воскресить мёртвых. Он просто жил. Работал. Любил свою жену. И умер в своей постели, окружённый уважением, а не страхом.

И она. Елена Верская. Она пережила его. Она жила. Долго.

Мой взгляд падает на поля книги, рядом с этим абзацем. Там между печатных строк чьей-то изящной рукой выведена фраза. Послание.

«Истинная любовь — не в изменении прошлого, а в умении принять его и найти счастье в том, что имеешь. И тот, кто ждёт, всегда находит её.»

Почерк Елены. Я видела его в дневниках, в письмах. Она оставила это здесь для меня? Для того, кто когда-нибудь откроет эту книгу с вопросом в сердце? Она не могла знать наверняка, но верила в силу своего выбора, в правильность нашего страшного дара.

Закрыв книгу, я прижимаю её к груди и долго сижу так, глядя в стену. В душе нет той пустоты, что была после прыжка с балкона, после его исчезновения. Есть светлая грусть, как после хорошего, но немного печального фильма. И под ней покой. Уверенность в том, что всё закончилось правильно. Пусть и не для нас. Но для них.

Я поднимаюсь, подхожу к окну. За ним университетский двор, зелёные деревья, скучающие студенты, курящие у входа. Той летней каторги словно не было. Близится осень. Обычный мир. Скучный, безопасный, предсказуемый. Мой мир. И впервые за долгое время я смотрю на него не с сожалением, что упустила важное в своей жизни, вогнав себя в рамки правильности, а с тихой, почти нежной благодарностью. Не украденное, не одолженное. Моё собственное будущее.

Проходит неделя, и я возвращаюсь к лекциям, семинарам, библиотекам. Но всё кажется каким-то плоским, лишённым глубины. Я ловлю себя на том, что ищу в толпе знакомую высокую фигуру, прислушиваюсь к голосам в надежде услышать низкий, насмешливый баритон. Но его нет. Конечно, нет. Он живёт в своём исправленном XIX веке. Он счастлив. Он свободен. Он не помнит меня.

В один из таких дней я иду по длинному, шумному коридору исторического факультета, проклиная давку и думая о несданном реферате. Сворачиваю за угол, уткнувшись в телефон, и сталкиваюсь с кем-то.