Он произносит её имя с таким абсолютным презрением, что мне кажется, комната становится ещё холоднее.

— Убогая копия. Отдалённое эхо. Но этого… хватило. Семя надежды проросло снова на выжженной почве моего разума. Душа подобна воску. Её можно расплавить отчаянием, а затем… отлить заново. Моя любовь — молот. Древняя мощь артефакта — наковальня. И тьма… тьма ковка, что связывает всё воедино прочнее любой стали. Мы вселили душу Елены в это пустое тело, совершенный сосуд, не осквернённый тленом и смертью. Это не убийство… — его голос внезапно становится жалобным, как у потерянного ребёнка. — Это воскрешение! Исправление величайшей несправедливости вселенной!

Киллиан замирает в двух шагах. Его рука с тонкими длинными пальцами слегка дрожит, кажется, это не от страха, а от сдерживаемой чудовищной энергии.

— Я готовился и выжидал. Создал все условия для возвращения Елены. И потом… Всплеск знакомой энергии самого времени, искривлённую, но ту самую! Я думал… Я был УВЕРЕН… что это сработало! Что это ОНА! Что она прорвалась сквозь завесу небытия и вернулась домой! К своему Киллиану! Пусть растерянная, пусть не помнящая себя… НО ЖИВАЯ! ЛЮБЯЩАЯ! МОЯ!

Голос тени взрывается оглушительным рёвом, в котором смешиваются ярость падшего ангела и торжествующее скрежетание самой бездны. Багровый свет в глазах вспыхивает с такой силой, что ослепляет меня, выжигая на сетчатке его искажённое лицо.

— И ТЕПЕРЬ… ТЕПЕРЬ ТЫ ГОВОРИШЬ МНЕ… — он завывает голосом рушащихся миров и угасающих звёзд. — ЧТО У МЕНЯ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ! ЧТО ТЫ НЕ ОНА! ЧТО Я ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ БЫЛ ОДИН! ЧТО ВСЕ ЭТИ ГОДЫ! ВСЯ ЭТА БОЛЬ! ВСЕ ЭТИ ЖЕРТВЫ! ВСЁ ЭТО… БЕССМЫСЛЕННО!

Он резко, с молниеносной скоростью, протягивает ко мне руку. Находясь в оцепенении, я не успеваю отреагировать и зажмуриваюсь, но удара не следует. Меня бьют потоком горячего воздуха и затем лишают его. Распахнув глаза, я давлюсь в попытке вздохнуть, и затем мир переворачивается.

Мой разум захлёстывает волна чужого, обжигающего, живого воспоминания. Я не вижу его, а я становлюсь им.

Я Киллиан. Нет, мы — Киллиан и Тень. Наши пальцы (его — живые, трепещущие, мои — ледяные, стальные) сжимают тонкое запястье Алисии. Она пустой сосуд, убеждаю себя я. Её глаза широко раскрыты от ужаса, в них плещется неконтролируемый страх. Мы несём её в библиотеку. Свечи горят слишком ярко, их пламя чёрное по краям. Воздух трещит от накопленной мощи. Механизм метронома Совы в центре комнаты сияет, как чёрное солнце. Мы заставляем её прикоснуться к нему. Её рука холодна как лёд. Мы произносим ужасающие слова, что должны разорвать ткань реальности. Мы вкладываем в них всю боль, всю любовь, всю свою ярость. Мы хотим только одного — вернуть… ВЕРНУТЬ ЕЛЕНУ!

Механизм взрывается светом. Но свет не белый и не золотой, а цвет распада. Цвет небытия. Он не собирает, не ткёт. Он рвёт. Он кромсает. Я/мы чувствуем, как хрупкая душа Алисии, её страх, её наивные мечты, её маленькая, несчастная жизнь — всё это рвётся на клочья, поглощается ненасытной чернотой. Она не кричит. Её тело становится пустым и падает на пол. А мы стоим над ним. И в наших глазах всепоглощающая, бешеная ярость обманутой надежды.

Видение исчезает. А я стою, опершись о кресло, и вся дрожу, как в лихорадке, с вкусом меди и пепла во рту. Это кощунство. Надругательство над самой жизнью, совершённое не из злобы, а из искажённой, изувеченной любви. Взрыв магии и отчаяния, уничтожающий одну душу в тщетной попытке воскресить другую.

Осматриваюсь и замечаю, что Киллиан далеко в стороне сидит на полу, словно что-то отшвырнуло его. Он в сознании, но слегка дезориентирован, постепенно приходит в себя.

Не понимаю, зачем тень показала мне фрагмент своих воспоминаний. Или это остаток разума Киллиана хочет мне что-то сказать и отгородить от грядущего конца?

Я смотрю на слившихся сломленного гения и древнего голодного духа и вижу самую страшную трагедию из всех возможных. Он и палач, и самая изощрённая жертва. В его тюрьме нет ни окон, ни дверей, только стены из воспоминаний и скрежет безумия в качестве надзирателя.

Охваченный ужасом разум отказывается мыслить логически. Единственная мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению, — бежать. Отвернуться от чудовища, от этой комнаты, где воздух стал ядовитым, от льющейся сквозь него ненависти. Я отскакиваю к стене, спиной нащупывая резную панель двери. Пальцы скользят по холодной латунной ручке, впиваются в неё, проворачивая.

Дверь не поддаётся. Заперто. Не просто защёлкнута, а будто вросла в косяк, став продолжением каменной стены. Под моей ладонью древесина не неподвижна и леденит кожу, излучая слабое, зловещее вибрационное поле. Магия. Или воля тени, что уже считает комнату своей неоспоримой собственностью, а меня — пойманной дичью.

— Не трать силы, — звучит двойной голос. Он уже пришёл в себя и растягивает губы Киллиана в гримасе, которую нельзя назвать улыбкой. В ней нет радости, лишь хищное предвкушение. — Двери заперты. Ты здесь. С нами. Ты последний ингредиент. Ключ, который отопрёт дверь для Елены.

Он делает медленный, размеренный шаг. Тень клубится вокруг него, тянется к полу, к стенам, плетя невидимую паутину, сужая круг. Мой взгляд мечется по комнате, выискивая хоть какую-то щель. И внимание привлекает противоположная стеклянная дверь, ведущая на узкий балкон. За окнами непроглядная ночь.

Трясясь от страха, я повинуюсь слепому инстинкту, я бросаюсь к ней. Позади раздаётся приглушённый, шипящий рык раздражённого хищника. Моя рука находит железную задвижку. Она поддаётся с сухим скрежетом, и ледяной воздух врывается в комнату, пахнущий мокрой землёй. Я вылетаю на балкон, и настоящий живой ветер хлещет мне в лицо, забирается под платье.

Я инстинктивно хватаюсь за холодную каменную балюстраду. Высоко. Внизу, в непроглядной черноте, угадываются очертания кустов, дорожка, усыпанная гравием. Три, может, четыре метра. Достаточно, чтобы сломать ноги или шею. Но лучше разбиться о землю, ощутить хруст собственных костей, чем позволить тьме коснуться меня и стереть то, чем я являюсь, и использовать как топливо для своего больного воскрешения.

За спиной стеклянная дверь со скрипом распахивается шире. Оттуда тянет запахом тления, но я не оборачиваюсь, взгляд прикован к темноте внизу. Мои пальцы цепляются за шершавый камень парапета. Я закидываю ногу, потом вторую, и холод камня впивается в бёдра через тонкую ткань платья. Сидя верхом на балюстраде, спиной я ощущаю как из двери выползает тёмная масса. И в этот миг движение внизу привлекает моё внимание.

Из-за угла особняка вырывается одинокая фигура и бежит, срываясь с шага, а плащ развевается, как чёрное крыло.

Виктор?

Он смотрит вверх, его лицо, освещённое тусклым светом из окон гостиной, искажено немым ужасом. Наши глаза встречаются на этой мгновенной, бесконечной дистанции.

— Лидия! — его крик разрывает ночную тишину отчаянием. — Нет! Держись!

Его руки тянутся вверх, будто он хочет схватить меня оттуда, с земли. В голосе столько паники, настоящего ужаса за меня, от чего в груди что-то обрывается. Но уже поздно. Поздно для раздумий, он не сможет добраться сюда, у меня только один выбор между двумя смертями.

Я смотрю на Виктора, на его искажённое мукой лицо, и шепчу слова, которые он не может услышать: «Прости». И отпускаю руки.

Время замедляется, расслаиваясь. Первое ощущение — воющий ветер в ушах. Он заглушает всё, превращает мир в белый шум. Затем мелькают тёмные прямоугольные окна первого этажа, свет из них тянется в ночь жёлтыми размытыми полосами. Я вижу отражение звёзд в одном из стёкол и собственную тень, стремительно растущую на стене особняка.

А внизу его лицо. Оно приближается со страшной скоростью. Виктор не стоит на месте. Он делает отчаянный рывок вперёд, руки взметаются вверх, тело изгибается, готовясь принять удар, принять меня. Его глаза полны яростной, собранной концентрации. Намерения поймать. Удержать. Спасти.