На верхней полке, куда не достаёт свет лампы, я замечаю большой том в чёрном кожаном переплёте. На нём нет никаких опознавательных знаков, и он словно прячется в тени. Встав на цыпочки и обхватив книгу обеими руками, я с трудом стягиваю её с полки. Она невероятно тяжёлая, словно набита свинцом.

Руки трясутся, пока я ищу подходящее место для её изучения и нахожу стол у холодного камина.

Первый разворот испещрён убористым почерком, похожим на паутину из чернил. Хроника? Исповедь? Я склоняюсь над страницей, почти касаясь её носом, и вглядываюсь в выцветшие рукописи. Даты относятся к концу XV века. С трудом разбирая слова, я постепенно погружаюсь в бесконечные повествования о земельных спорах, о постройке усадьбы, о рождении и смерти давно истлевших предков…

И натыкаюсь на запись, от которой перехватывает дыхание.

«…Привёз он из своих странствий не только диковинные ткани, но и некое устройство, кое назвал Хранителем Времени. Утверждал, что собрал его в пути по найденному в походе рисунку и тот способен уберечь род наш от ошибок, ибо заключает в себе память о грядущем. Не виданный ранее хронометр. Сие есть чистое колдовство, говорил я ему, но он рассмеялся в лицо моё…»

Мои руки задрожали, едва не повредив хрупкие страницы. Я лихорадочно перелистываю в поисках продолжения с такой поспешностью, что старинная бумага хрустит под пальцами.

Записи мелькают, как в кошмаре: рождения, смерти, свадьбы, ссоры. Ищу одно слово, намёк. И нахожу снова, спустя десятилетия, в записи другого автора. «…Одержимый безумными идеями отца, он проводил дни и ночи у Хранителя. Говорил, что слышит в тиканье голоса предков и шёпот ещё не рождённых потомков. Жена его, Изабелла, скончалась в тоске и забвении, а он, ожесточившись, совсем заперся в башне. Сегодня утром нашли его мёртвым. Лицо его… было искажено ужасом, будто он узрел саму гортань ада, а механизм… разбит вдребезги. Словно что-то вырвалось из него наружу».

С каждым поколением история повторяется с жутким постоянством. Кто-то из Крыловых, отчаявшийся, честолюбивый, одержимый, обращался к «Хранителю», пытаясь переписать прошлое или украсть знание о будущем. И каждый раз это заканчивалось кровавой трагедией: насильственной смертью, безумием, исчезновением. Упоминания о механизме с годами становятся всё туманнее, словно потомки боятся не только прикасаться к нему, но и вписывать в хроники. Его пытались расплавить, утопить, прятали в склепах… Но он всегда возвращался, как бумеранг рока, находя нового одержимого хозяина.

И вот последняя запись, сделанная рукой, которую я уже знала. Почерк Киллиана, но более размашистый, полный отчаянной энергии.

«Отец запретил даже подходить к фамильному склепу, где он спрятал его от меня. Но я должен починить Хранитель и исправить то, что нельзя исправить. Воспользоваться силой ещё раз. Ради Елены. Я должен вернуть её… Я готов заплатить любую цену».

Его первая жена? Тот самый «груз прошлого», о котором говорила Марта, что он отчаянно пытался снять с плеч? Значит, Киллиан уже активировал механизм, чтобы вернуть свою возлюбленную? Но вместо этого… призвал меня? Или это ещё не произошло? Не понимаю…

Вдруг ощущаю чьё-то присутствие. Но шагов я не слышала, не видела движения в полумраке. Моя спина напрягается от ожидания, и я с трудом преодолеваю оцепенение, чтобы поднять голову от книги.

В дальнем конце библиотеки, в самой густой тени между стеллажами, стоит фигура. Высокая, тёмная, неестественно неподвижная. Очертания размыты, будто человек застрял в мареве горячего воздуха.

Паника сжимает моё горло стальным обручем. Я стараюсь не двигаться, подавляя животное желание бежать, кричать, спрятаться.

Мы смотрим друг на друга через всю длину библиотеки. Глаз я не вижу, но чувствую на себе тяжесть взгляда, полного бездонной ненависти. Время сжалось в точку между мной и этим безликим силуэтом. Страх пульсирует в висках, а моё сердце колотится с такой силой, что его стук, кажется, разносится эхом под сводами.

«Встреть её с чистым сердцем», — вспоминаются слова Марты. Но какое сердце может быть чистым, когда оно бьёт по рёбрам, а по спине струится ледяной пот? Во мне только всепоглощающий, парализующий страх.

Не знаю, что сделала, я готова была лишь закричать. Но в следующий миг тень шагнула вперёд. Не ногой, она приблизилась, не двигаясь, будто тенистая завеса между нами сгустилась.

И я увидела. Лунный свет из окна на долю секунды высветил черты, проступившие из тьмы. Подобие лица, искажённое безмолвной болью, с глазами-пустошами и беззвучно кричащим ртом. Лик абсолютного отчаяния, вне возраста и пола.

Внезапно раздался оглушительный удар. Моё тело пронзает дрожь, я закусываю губу, давясь воздухом, и понимаю, что совсем перестала моргать.

— Алисия?

Голос Киллиана режет тишину. Он стоит на пороге библиотеки и смотрит не на меня, а поверх головы, в тот самый угол, на существо.

Рывком перевожу взгляд обратно. На месте тенистой фигуры лишь ряд книжных корешков, освещённых лунным светом. Было ли оно вообще? Или мой разум, перегруженный страхом и прочитанным, сыграл со мной злую шутку?

— Что вы здесь делаете? — Киллиан быстрыми шагами подходит ко мне. Его взгляд падает на раскрытую рукопись на столе, и глаза темнеют, наполняясь разочарованием. — Зачем ты её взяла?

Он не даёт возможности ответить, с силой захлопывая книгу, и звук удара разносится в подобии выстрела.

— Мне не спалось. — Меня съедает ужас от увиденного, но я пытаюсь говорить твёрдо. — Я думала, в библиотеке безопасно, но… кто-то пробрался в особняк. Я видела…

— Это всего лишь ветер играет со шторами, — резко перебивает он. — Пойдём, я провожу тебя в твои покои.

— Но если это вор, люди могут быть в опасности! — пытаюсь я настаивать, отчаянно цепляясь за логичное объяснение. От страха хочется разбудить весь дом, а не оставаться одной в этой тёмной ловушке. Но когда я поднимаю глаза на Киллиана, слова застревают в горле. Он смотрит на меня взглядом загнанного в угол зверя.

— Алисия, это был всего лишь ветер, — твёрдо говорит он.

И в этом отчаянном самообмане я поняла самую страшную правду.

Он видел её не впервые.

Страх — ненадёжный союзник. Он сжимает горло, леденит разум и заставляет сердце биться в бешеном ритме, выбивая один примитивный сигнал: «Беги! Спасайся!». Он ослепляет, и за ночь я хлебнула его до дна.

Киллиан спокойно проводил меня до спальни, и это молчание было красноречивее любых слов. Я же шла, нервно озираясь, ловя каждое движение теней от пламени свечи. А в постели, под непомерно тяжёлым бархатным одеялом, металась между жуткими образами: призрачный лик, искажённый маской отчаяния в тенях библиотеки, и глазами Киллиана, полные той же твари, что сидела и в моей груди.

Но к утру, когда первые лучи солнца пробились сквозь щели штор, со мной что-то произошло. Паника, высосавшая душу до дна, отступила, оставив после себя странную пустоту. И в ней, на удобренной отчаянием почве, начала прорастать уверенность. Не истеричная, а беспощадная.

Если уж судьба, магия или чёртово проклятие забросили меня в эту золотую клетку, я перестану биться о прутья. Я буду использовать единственное оружие, которое никто не сможет отнять: свой ум. Не стану игрушкой в чужой игре с неведомыми правилами. Пора самой начать играть.

Первым делом — информация. Мне нужна карта этого враждебного мира, чтобы составить чёткий план. Я должна понять, кто здесь друг, кто враг, а кто просто молчаливый свидетель, которого можно обойти или превратить в свой инструмент. Нельзя сражаться с призраками прошлого, не зная, на кого опереться среди живых. Пора изучать поле битвы.

Когда Марфа вошла с утренним чаем, я встретила её не растерянной жертвой, а собранной, хотя и продолжала притворяться слабой.

— Доброе утро, сударыня! Как почивали? — её лицо озарилось искренней улыбкой, и в этом простом участии я почувствовала нечто исцеляющее.