— Не пытайтесь говорить, — тихо говорит он. В глубине его глаз мелькнуло нечто похожее на раскаяние.

В голосе звучала такая искренность, что паника на мгновение отступила, уступая место парализующей растерянности.

Кто ты? Заботливый муж с разрывающимся от беспомощности сердцем? Или искусный актёр, играющий на струнах чужой жалости? Письмо с предупреждением взывало к осторожности, требовало не доверять. Но тогда кому?

— Я… я не помню. — Прячу разгорячённое лицо в ладонях. Горло саднило, словно я кричала несколько часов. — Ничего не помню. Что здесь происходит? Кто я?

В наступившей тишине можно было утопиться. Я боялась поднять взгляд, и увидеть разоблачение в его глазах. Затем услышала тяжёлый, сдавленный вздох. Звук человека, смиряющегося с бедой.

— Это пройдёт, — отвечает он без упрёка. — Доктор предупреждал о возможной путанице в памяти. Вы Алисия Крылова. Моя жена. И вы в безопасности в нашем доме.

Моя жена.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые.

— Отдыхай.

Его голос прозвучал ближе, прямо у кровати. Я рискнула выглянуть из-за пальцев, ставших моим единственным укрытием. Он стоит, глядя на меня с тем же выражением неугасающей тревоги, что пугает сильнее открытой ярости.

— Я пришлю Марфу. Если что-то понадобится… скажи ей.

Он не ждёт ответа, не пытается коснуться меня или проявить супружескую нежность, которой в особняке, судя по всему, и не водилось. Просто разворачивается и выходит, прикрывая дверь с едва слышным щелчком, будто боится раздавить тишину и меня вместе с ней.

И тут же из коридора доносится приглушённый низкий голос, пропитанный нетерпением:

— Ну, как она? Всё же не настолько плохо…

— От твоего напора она точно быстрее не оправится, — устало парирует уже знакомый баритон Киллиана. — Оставь её. Дай прийти в себя.

— Но она же очнулась, — настаивает незнакомец.

— Угомонись. Она всё равно тебя не узнает, — резко оборвал его Киллиан. — Пойдём…

— Как не узнает? Доктор говорил о простом переутомлении…

Их спорящие голоса затихают, растворяясь в коридоре вместе с шагами. Я лежу, погрузившись в наступившее безмолвие, и дрожь постепенно отступает, сменяясь кристально ясным пониманием.

Он поверил.

Принял потерю памяти за правду. Это даст мне время перевести дух и понять, в какую именно историю я ввязалась.

Но эта ложь, обоюдоострый меч. Я не смогу постоянно ссылаться на амнезию, мне предстоит стать Алисией. Не просто притвориться, а носить её платья, говорить её словами. И разгадать тайну, что привела меня сюда, до того как она… или сам Киллиан… убьёт свою жену.

Я опускаю взгляд на тонкие, чужие пальцы, вцепившиеся в кружево одеяла.

Кто я? Игрушка судьбы, брошенная в водоворот прошлого? Или полноправная участница драмы, первый акт которой написан больше века назад, и теперь пришло время для второго?

Ответа нет. Лишь гнетущая тишина комнаты, пропахшая ладаном, и давящее, неумолимое чувство, что самые страшные открытия ещё впереди.

Тогда, в воздухе кабинета, пропитанном духом старой бумаги, это щемящее любопытство казалось невинной забавой.

Я развязывала выцветшую шелковую ленту, листала чужие, поблёкшие от времени письма, пока мои пальцы дрожали от волнения, от прикосновения к истории.

Как же я заблуждалась.

Среди громадных кряжистых томов, словно дитя, заблудившееся в лесу спящих гигантов, стоял изящный ларец неестественно чёрного цвета. Тяжелей, чем можно было предположить по его размерам, он удивительно приятно лежал в ладонях. На крышке, обрамленной причудливыми узорами, красовалась инкрустация из серебра в виде совы, чьи крылья обнимали циферблат часов. Её большие выпуклые глаза, сделанные из тёмного камня, казалось, смотрели прямо на меня.

В тот миг что-то ёкнуло внутри. Я пыталась подавить настойчивое желание узнать больше, оно вело в тёмные закоулки, где привычные правила логики бессильны. Но, как следствие, у меня ничего не вышло.

Письма в ларце были разные: деловые предложения, сухие благодарности за переводы… Ничего, что говорило бы о владельце или цепляло за душу. С лёгким разочарованием я отложила их в сторону, как вдруг из пачки выпал небольшой листок. Торопливое письмо, сбившееся с ритма, с резкими росчерками, выдававшими панику. «Мой дорогой, я боюсь, что подозрения не беспочвенны. Он что-то замышляет. Если со мной что-то случится, прошу, ищи подсказку…»

На этом всё обрывалось. Последнее слово превратилось в кляксу, похожую на чёрную слезу, будто перо вырвали из руки. Но внизу, под этим незаконченным криком, стояла изящная подпись, словно поставленная вне времени: «Твоя Алисия».

Прабабка часто произносила это имя. Рассказывала о последней женщине в семье Крыловых как о великой воительнице, после смерти которой целый «проклятый» род сгинул. О той самой Алисии, чья судьба внезапно перестала быть страницей истории.

Но кто «он»? Какую «подсказку» искать?

Моя рациональная часть требовала отложить «мелодраму викторианской эпохи» и заняться реальной работой. Но другая, та, что замирала от страха при виде пауков и боялась кромешной темноты в двадцать лет, была загипнотизирована.

В бархатном ложе ларца нащупав едва заметную неровность и подцепив ногтем край ткани, я открыла потайное отделение. Внутри лежала чёрно-белая фотография. Мужчина с пронзительным взглядом словно бы искал кого-то по ту сторону объектива.

В тот момент в кабинете внезапно потемнело. Нервы сдали, и я собиралась оставить загадки прошлого, но из тайника выпала крошечная металлическая сова-печатка.

«Истинная любовь вечна. Услышьте мои слова…»

Разглядывая изящную гравировку, я читала шёпотом, а глаза сами следовали по строчке.

«…чтобы дверь открылась».

Крышка ларца захлопнулась с неожиданно громким щелчком, словно печать, поставленная под всем этим странным днём. Письма и фотография остались внутри, а у меня возникло ощущение, будто я повернула ключ в замочной скважине давно запертой двери. И теперь из-за неё доносится тихое, едва слышное дыхание.

От ещё большей загадки виски сжало стальным обручем, и в следующее мгновение я уже открыла глаза не в пыльном кабинете.

Выходит, я провалилась сквозь время, а те слова оказались не просто исторической загадкой? Они были приглашением! И я его приняла…

— Осторожно, сударыня, ради Бога!

Суетливая горничная бережно кладёт руку мне на плечо, помогая сесть. Её прикосновение тёплое и живое. Слишком реальное. Оно добивает последние остатки моей надежды на кошмар.

— Где я? — пытаюсь спросить, но получается лишь хриплый шёпот.

— В ваших покоях, госпожа Алисия, — женщина смотрит на меня с искренним беспокойством.

Она вернулась сразу после ухода Киллиана. Подоткнула мне под спину горы подушек, поставила на складной столик поднос с дымящимся бульоном, хрустящим багетом, маслом и вареньем. Хоть стресс и сковывал желудок ледяными цепями, еда всегда меня успокаивала. Поэтому я взяла дрожащей рукой ложку и, зачерпнув жидкость, поднесла ко рту.

Горничная оказалась на удивление заботливой, если не считать, что вся её доброта адресована призраку. Каждое «госпожа Алисия» отзывалось во мне фальшивой нотой. Она помогает справиться с обедом, хвалит мой аппетит, поправляет подушки, а её натруженные пальцы ловко разглаживают складки покрывала. И в этой простой бытовой сцене столько непринуждённой нормальности, что моё положение казалось ещё более абсурдным.

— Вы так напугали хозяина, — приговаривает она, суетясь вокруг. — Он сам на руках принёс вас сюда. Белый как полотно весь. Хоть он и сдержан всегда, но видно было, потрясён до глубины души.

Молча киваю, боясь открыть рот. Её слова не укладываются в голове, сталкиваясь с обрывком того письма. «Потрясён». Убийца может быть потрясён смертью жены, но не её внезапным обмороком. Если, конечно, обморок не спутал ему все карты.

Моя логика бьётся в истерике, отчаянно пытаясь выстроить из осколков связную картину.