— Мне нужно… встать. — Стены этой роскошной клетки смыкаются. Если я проведу здесь ещё минуту, то мой рассудок не выдержит.

— Ой, нет, что вы! Доктор покой велел! — Всплеснула руками горничная, заслоняя собой путь.

— Я хочу привести себя в порядок! — В моём голосе прорывается истерическая нотка, и это срабатывает.

Она мгновенно смягчилась и, бережно поддерживая под локоть, помогла мне подняться. Первые шаги даются с невероятным трудом. Тело не слушалось не только из-за слабости, оно ощущается чужим, более лёгким, лишённым привычной мышечной памяти. Движение требует нового баланса, и я чувствую каждый грубый шов на ночной сорочке и дуновение сквозняка. Это чужая кожа, и я заперта внутри, как в роскошном, но невыносимо тесном коконе.

Женщина подводит меня к умывальному столику в углу, где стоят фаянсовые кувшин и таз. Пока я ополаскиваю лицо, мои глаза лихорадочно скользят по комнате, выискивая хоть какую-то зацепку. Пространство большое, с высоким, давящим потолком. Дубовая мебель, на стенах безликие акварельные пейзажи в золочёных рамах. Ничего личного. Ни единой безделушки, ни книги на прикроватной тумбе. Словно это не спальня, а тщательно обставленный номер в дорогой гостинице.

— Позвольте, я помогу вам переодеться, — мягко предлагает горничная, когда я заканчиваю свой немой спектакль.

Она подводит меня к большому зеркалу в резной раме. И вот я увидела её. Себя. Целиком.

Высокая худощавая фигура в длинной белой сорочке. Плечи настолько узкие, что, видать, хрустнут от неловкого прикосновения. Светлые волосы волнами спускаются до пояса, отчего лицо кажется бледным, почти бесплотным. Я точная копия портрета болезненной аристократки из другого века. Красивая, как фарфоровая кукла, и столь же беззащитная.

Взгляд падает на руки. Я медленно поднимаю их и поворачиваю ладонями вверх.

Тонкие прозрачные пальцы с изящными запястьями. Никаких следов от ручки, которой я исписала горы конспектов. Ни знакомого шрама от пореза бумагой на указательном пальце. Ни родинки на внутренней стороне левого запястья.

И это окончательно добивает меня.

Глядя в зеркало на незнакомку, что смотрит испуганными, бездонно-зелёными глазами, меня неумолимо накрывает ясность: обратного пути нет. Лидия, студентка-лингвист с чёткими планами и своим телом, исчезла. Осталась только Алисия.

Марфа, как я выяснила, когда в комнату зашла молоденькая горничная и обратилась к ней по имени, восприняла моё упрямое желание «привести себя в порядок» с убийственной буквальностью.

Переодевание стало церемонией медленного удушения, пыткой, достойной инквизиции. Горничная принесла неэластичный корсет, о котором я когда-то читала в романах, а настоящего костяного монстра из плотной ткани и гибких пластин. Когда Марфа принялась его зашнуровывать, мир сузился до невыносимо сдавливающего дискомфорта. Рёбра протестующе скрипели, лёгкие не могли расправиться, я ловила воздух жалкими глотками. Казалось, ещё немного, и потеряю сознание от банального удушья.

— Чуть свободнее, Марфа, умоляю, — выдавила я, цепляясь за стойку кровати.

— Но, сударыня, вы же говорили, что талия должна быть тоньше, чем у королевы!

От этой фразы становится ещё хуже. Значит, настоящая Алисия была не только легкомысленной, но и жертвой моды до самоистязания. Возможно, я ошиблась в причине своего обморока. Не шок от путешествия во времени, а тотальная гипоксия свела с ума мой мозг.

— Сегодня я предпочту дышать, — хриплю я.

Марфа с немым осуждением слегка распускает шнуровку, но это всё равно что ослабить удавку, а не снять её с шеи. Когда же я вижу гору тканей, кринолины, фижмы, бесчисленные нижние юбки, протест вырывается сам собой.

— Меня едва держат ноги, а в этих доспехах я даже с места не сдвинусь!

— Но, госпожа, — всплеснула руками младшая горничная, — без кринолина платье не сядет по фигуре!

— Я хочу одеться… посвободнее, — отрезаю я, отбрасывая ненужные ткани. Беру лишь один пышный подъюбник и тёмно-аквамариновое платье с длинным рукавом, самое простое из предложенного.

Молчаливое недоумение красноречивее любых слов. Они переглядывались, помогая мне облачиться в выбранный наряд, движимые скорее привычным послушанием, чем пониманием.

Когда горничная застёгивает последнюю пуговицу на лифе, я ловлю своё отражение в зеркале. Передо мной стоит незнакомая знатная дама. Изящная, с бледным лицом, смягчённым лёгким макияжем, тонкой талией и аккуратно убранными в пучок волосами. Но внутри этой изысканной оболочки бьётся сердце перепуганного зверька, метаясь в поиске выхода.

— А с виду-то и не скажешь, что чего-то не хватает, — с осторожным удовлетворением произносит Марфа, окидывая меня критическим взглядом вместе с молоденькой горничной. — Хозяин, я думаю, будет доволен.

Её слова, как удар хлыста, возвращают в реальность, к главной проблеме. Киллиан.

Что мне делать, когда увижу его снова? Как вела себя с ним Алисия? Кокетничала? Была холодна и бесцеремонна? Я не знаю абсолютно ничего об их отношениях, кроме одного неоспоримого факта, перечёркивающего всё остальное: их роман закончится её смертью.

— Марфа, — осторожно начинаю я, опуская взгляд и играя складками платья, — после… падения… я многое не помню. Чувствую себя такой глупой.

Надеюсь, что симуляция потери памяти станет моим щитом. И не ошиблась. Лица горничных смягчаются, на них расплывается тёплое, почти материнское сочувствие.

— Ах, бедная вы моя! Это часто бывает после такого потрясения. Не извольте беспокоиться, всё потихоньку вспомнится.

— Боюсь, даже самые простые вещи вылетели из головы, — вздыхаю я, с наигранной слабостью опускаясь на стул у туалетного столика. — Наш с графом… сегодняшний разговор в гостиной. О чём он был? Мне смутно помнится, будто мы спорили, но…

Оборвав фразу, даю ей пространство для ответа. Это ловушка, расставленная с холодным расчётом. Если они ссорились, я получу потенциальный мотив. Если нет, ценную информацию об их обычной жизни.

Марфа хмурится, словно перебирая в памяти утренние события.

— Разговор? Вы просто обсуждали новую книгу, что господин Киллиан привёз вам из Петербурга. Поэзию какую-то, модную нынче. Потом беседовали о предстоящем бале. Никакого спора и в помине не было.

Книга. Поэзия. Бал. Ничего, что могло привести к трагедии, возникшей не из-за сиюминутной ссоры. Это чуть лучше. Или гораздо хуже, делая угрозу куда более страшной: невидимой и абсолютно непредсказуемой.

В дверь тихо постучали. Молодая горничная бросилась открывать, и в проёме, залитом светом из коридора, снова возник Киллиан. Мертвенная бледность с его лица сошла, но напряжение в широких плечах никуда не исчезло. Взгляд оценивающе скользнул по мне, от непокорных прядей волос до кончиков туфель, задерживаясь на моём «приличном», по мнению Марфы, виде.

— Вы выглядите… значительно лучше, — наконец произнёс он.

Пытаюсь изобразить на своих губах нечто, похожее на улыбку, но чувствую, как лицо сводит жалкая, натянутая гримаса. Я сжимаю пальцы, спрятанные в складках бархатного платья, в обессиленные кулаки.

Мужчина застыл в дверях, и его молчание казалось громче любого крика. Понимаю, я должна что-то сказать, сделать жест. Но разум пуст, а тело сковал страх. Все правила этикета, почерпнутые из романов, растворились в панике. Я просто сижу, сжимая в потных ладонях бархат юбки, и смотрю на него, как загипнотизированная птица на змею.

— Я вернулся убедиться, что вы подкрепились, — нарушает тягостную паузу Киллиан. Он обводит комнату взглядом и смотрит на поднос с почти пустой тарелкой. — Марфа, принеси нам вина.

Горничные тут же исчезают, прикрыв за собой дверь. Воздух в комнате становится невыносимо плотным. Он делает шаг вперёд, и я невольно отшатываюсь, вжимаясь в спинку стула.

Его лицо мгновенно искажается. Не гневом, а чем-то уязвимым, словно я нечаянно дотронулась до открытой раны. Он замирает на месте.