Это плач.

Тихий, безутешный. Не стон, а именно женское рыдание, полное такой щемящей, бездонной тоски, что у меня самой перехватывает дыхание. Он непостоянен; он прерывается, затихает на несколько мучительных секунд, а затем возобновляется с новой силой, становясь всё отчётливее, всё неотвязнее.

Сердце принимается колотиться где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Сидя в кровати, вцепившись пальцами в одеяло, я прислушиваюсь к нему до боли в ушах. Это не игра воображения. Но я и не уверена, что слышу его не внутри себя.

Страх заползает под кожу, парализуя волю. Я зажигаю свечу на прикроватном столике, и дрожащее пламя отбрасывает на стены гигантские, пляшущие тени, но не рассеивает мрак в углах. Плач продолжается. Он словно сочится из самой кладки, пропитывая комнату незримой скорбью. Обои здесь плотные, с витиеватым узором, скрывающим любые неровности, и я подхожу и прикладываю к ним ладонь. Камень холодный и мёртвый.

Собрав всю свою волю, я прижимаюсь ухом к шершавым обоям в самом изголовье кровати. И замираю.

Сквозь толщу камня и штукатурки приглушённо, но с ужасающей чёткостью доносится плач, но теперь к нему добавляются слова. Слабый, исступлённый шёпот, полный отчаяния, который вторит ритму моей собственной паники: «…помоги… выпусти…»

Отскакиваю от стены, как от раскалённого железа. Свеча на столике вздрагивает, и воск попадает мне на руку, когда я хватаю её, но я не чувствую ожога. В ушах звенит, а в груди колотится бешеный молоток. Кто это? Запертый в стенах призрак? Или это сам особняк плачет своими каменными слезами, вымаливая освобождение?

Остаток ночи я провожу, съёжившись в кресле у окна, вцепившись в руки, и не свожу глаз со зловещей стены. Шёпот больше не повторяется, но ощущение чужого, страдающего присутствия не покидает комнату до самого рассвета.

Утро застаёт меня разбитой и обессиленной. Солнечный свет, льющийся в окна, кажется таким ярким и беззаботным на фоне ночного кошмара.

Я не могу оставаться в этих стенах. Нужно найти Виктора и всё ему рассказать, а иначе я сойду с ума.

Марфа помогает мне одеться быстро, она уже какое-то время не суетится и не задаёт вопросов, просто делает и всё. Выходя из комнаты, я натыкаюсь на Катерину, несущую в руках графин с водой.

— Катя, ты не знаешь, где Виктор? — спрашиваю я хрипло, не додумавшись спросить об этом у Марфы.

— Кажется, господин в оружейном зале, сударыня, — отвечает она, с любопытством разглядывая моё бледное лицо.

Ещё можно было бы поговорить с Мартой. Но я не видела её с того дня в саду. Всё знающий страж рода, чьи намёки служили моим первым компасом в этом хаосе, куда-то исчезла.

Тревога нарастает, превращаясь в паническую нехватку воздуха. По словам Кати, оружейный зал находится в западном крыле. Я почти бегу по коридорам, сердце выпрыгивает из груди. Я распахиваю тяжёлую дубовую дверь.

Виктор стоит спиной ко мне у стены, увешанной старинными клинками. В его руке отточенная кавалерийская сабля, и он медленно, почти с нежностью проводит большим пальцем по лезвию, проверяя остроту. Скрип стали о кожу кажется единственным звуком в этом мрачном помещении.

— Виктор, — выдыхаю я, запыхавшись. Он не оборачивается, но его спина напрягается. — Ты знал, что Марты нет? Я не видела её несколько дней.

Он поворачивается и скользит взглядом по моему лицу. Я вижу, как он мгновенно считывает следы бессонницы и паники.

— Я знаю, — произносит он безразлично и откладывает саблю на стойку. — Она уехала к родственникам в деревню. Внезапно получила письмо.

— И ты веришь в это? — голос мой срывается. — Именно сейчас?

Он пожимает плечами, но в его глазах нет и тени уверенности, лишь усталое принятие очередного дурного знака.

— Это не всё, — торопливо говорю я, доставая из складок платья маленький футляр с золотой шестерёнкой и сжимая в другой руке обгоревший дневник Елены. — Я была в комнате Елены. Я нашла это. И… прошлой ночью…

Я начинаю рассказывать. Сбивчиво, путано, я описываю плач в стене, тот леденящий душу шёпот. Говорю о мастерской Киллиана, о дневнике, который он выдал за записи Алисии.

— Он сказал, что Алисия хотела это уничтожить, но он спас… — я замолкаю, видя, как его лицо меняется.

Вся напускная холодность с него спадает, сменяясь мрачной, тяжёлой, как свинец, серьёзностью. Он берёт у меня из рук футляр, открывает его, подолгу смотрит на крошечную золотую деталь. Затем его взгляд переходит на дневник.

— Комната Елены, — повторяет он тихо. — И шёпот в стене.

Он поднимает на меня глаза и смотрит так, подтверждая, что я не сумасшедшая.

— Это становится хуже с каждым часом, — его голос глух. — Тень набирает силу и проявляет себя. А Марта… — Он бросает взгляд на дверь. — Её исчезновение — это первый знак. Она многое знала и могла огородить нас от беды. Мы должны что-нибудь предпринять, либо всё повторится.

— Мы больше не можем ждать! Нам нужен план. И он должен быть лучше, чем просто рассказать всё Киллиану, но без него никак.

Солнечный луч, пойманный на клинке старинных сабель, пляшет перед моими глазами ослепительным зайчиком. Этот беззаботный блик кажется насмешкой в мрачном царстве оружейного зала. Воздух здесь густой, пропитанный запахом олифы, металла и вековой пыли. Каждый стеллаж, уставленный смертоносным железом, напоминает мне о хрупкости собственной жизни. Я сжимаю в кармане платья холодный футляр с шестерёнкой, и его форма впивается мне в ладонь.

Виктор неподвижен, как изваяние. Он стоит у высокого окна, его могучая фигура заслоняет свет, отбрасывая на каменные плиты пола длинную, искажённую тень. Он смотрит в сад, но взгляд его пуст. Моё заявление повисло между нами тяжёлым, ядовитым облаком. Мои нервы натянуты до предела. Каждый мускул тела призывает к действию. Я больше не могу терпеть эту пассивность, это ожидание следующего удара из темноты.

— Мы не можем больше ждать, — мой голос разрывает тишину, как нож рвёт шёлк. — Ты сам видишь, что происходит. Марта бесследно исчезла. Тварь, что прячется в этом доме, перестала скрываться. Она показывает свою силу. Я следующая на очереди. Или ты. Разве ты не понимаешь?

Он не двигается. Кажется, он даже не дышит. Его прямая и непреклонная спина внезапно представляется мне самой ненадёжной защитой в мире.

— Твой план, Виктор? — настаиваю я, делая шаг вперёд. Скрип половицы под моей ногой звучит оглушительно. — В чём он? Продолжать эту жалкую пародию на нормальность? Шептаться украдкой, прятаться по углам, пока тьма не пережуёт нас и не выплюнет, как косточки? Мы должны сказать Киллиану. Сегодня же. Пока у нас ещё есть хоть капля контроля над ситуацией.

Он медленно поворачивается. Его лицо — высеченная маска изо льда, но в глубине глаз бушует ад. Гнев, страх, отчаяние. Всё смешалось в этом взгляде.

— Это чистейшее безумие, — произносит он отточенно, отчеканивая каждое слово. — Я знаю, что он из себя представляет. Мы не в состоянии его сдержать, когда… если всё пойдёт не по плану.

Я уже не раз ловлю его и себя на слове «снова», или «когда», или «в этот раз». Мне известен мой конец, а Виктор продолжает говорить так, будто уже проходил через это. Не раз. Может, Алисия была не первой? Может, до неё были другие, в чьи тела Киллиан пытался вдохнуть душу Елены, и Виктор был свидетелем каждой такой попытки? От этой мысли становится не по себе, но мы не можем просто стоять на месте и ждать конца.

— А мы что-то контролируем сейчас? — в моём голосе проскальзывает истеричная нотка. — Мы просто марионетки, пляшущие под дудку этого проклятого места! Он знает механизм, он изучал его годами! Он понимает природу силы, что в него вселилась! Только объединившись втроём, мы сможем ей противостоять! Вместе мы угроза. По отдельности — просто жертвы.

— Втроём? — он издаёт короткий, безрадостный звук, похожий на треск ломающейся ветки. — Ты призрак из будущего. Я… — он запинается, его взгляд на мгновение становится остекленевшим, — я слишком долго нахожусь в эпицентре этого шторма. А он одержимый гений, уверенный, что ты реинкарнация его умершей любви. Прекрасный союз. Что может пойти не так?