Час спустя мы уже катим по ухабистой дороге, ведущей в город. Я сижу напротив Киллиана, глядя в окно на проплывающие мимо поля и тёмный лес. Молчание между нами не неловкое, а скорее задумчивое, и он не пытается его заполнить.

Город встречает нас суетой и гомоном. Экипаж останавливается у невзрачного, но солидного здания с вывеской «Ресторация». Внутри пахнет жареным мясом, свежим хлебом и дорогим табаком. Нас проводят в уединённый кабинет, где стол застелен белой скатертью.

Первый час проходит на удивление гладко. Я стараюсь говорить мало, поддакивая его редким замечаниям о погоде или городских новостях. Он заказывает вино, и под воздействием алкоголя его черты смягчаются.

— Помнишь, — начинает он вдруг, глядя на бокал с рубиновой жидкостью, — как мы в первый раз поехали за город? Была весна, всё цвело. Ты тогда так смеялась, когда ветер сорвал твою шляпу, и мне пришлось гоняться за ней по полю.

Я замираю, кусок рыбы застревает у меня в горле. У Алисии в дневнике нет ни строчки о таком ярком моменте. Не думаю, что она бы не зафиксировала такой момент. Весна? Сорванная шляпа? Это звучит как…

— Ты сказала, что это самый радостный день в твоей жизни, — продолжает он, а голос становится мечтательным. — Что ты никогда не чувствовала себя такой свободной. Мы тогда нашли озеро в лесу, с водой настолько чистой, что было видно дно. Ты говорила, что оно похоже на забытую богом слезу.

Ледяная волна прокатывается по моей спине. Киллиан говорит не со мной. Он говорит с Еленой? Эти воспоминания принадлежат ей? Он переносит их на меня, втискивая мою фигуру в рамки своего потерянного счастья. Говорит с таким благоговением, с каким вспоминают не о простой прогулке, а о религиозном откровении.

— Я… я смутно помню, было красиво, — бормочу я, опуская взгляд в тарелку, не в силах выдержать интенсивность его взгляда.

— Да, — он оживляется, его рука тянется через стол. — Именно. И ты сказала…

Он продолжает делиться воспоминаниями, и я киваю, ловя обрывки чужого прошлого. Восторг в его голосе не утихает, он говорит о мелочах, о словах, о взглядах, и с каждой деталью мне становится всё тяжелее.

В какой-то момент, когда мы уже выходим из ресторана, порыв ветра срывает с меня капор. Прежде чем я успеваю сообразить что-либо, его пальцы ловят ткань, а затем, нежно и быстро, поправляют выбившуюся прядь моих волос.

Прикосновение обжигает, и я отскакиваю назад с невольным, резким движением. Его рука замирает в воздухе, а на лице мгновенно появляется растерянность, словно он только что очнулся от сна.

— Прости, — быстро говорю я, чувствуя жар стыда на щеках. Облажалась. — Я… не ожидала.

— Это я прошу прощения, — он опускает руку, и тень снова ложится на его лицо. — Я забыл себя.

Обратная дорога проходит в полном молчании. Идиллия рассеялась. Он смотрит в окно, а я чувствую тревогу, хотя не сделала ничего плохого. Я просто не та, чьё прикосновение он жаждет.

Экипаж останавливается у особняка. Сумерки уже сгущаются, окрашивая небо в сиреневые тона. Мы расходимся в разные стороны у парадной лестницы: он к себе в кабинет, я наверх, в свои покои.

Проходит несколько часов, прежде чем меня находит Виктор в гостиной перед камином. Его фигура отбрасывает большую тень в коридор. На нём всё тот же мундир, будто он даже спит, не снимая его.

— Ну как, — произносит он без предисловий, — ваша идиллическая прогулка?

Его тон язвительный, но за ним сквозит хищная настороженность. Он входит в комнату, останавливается напротив камина, скрестив руки на груди, и смотрит испытующим, лишённым всякой теплоты взглядом.

— Всё было… нормально, — осторожно начинаю я, откладывая книгу. — Мы пообедали. Поговорили.

— О чём?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличной.

— О погоде. О городе. Он вспоминал… прошлые поездки.

— Какие именно? — Виктор пристально смотрит на меня.

Мне приходится рассказать. О весеннем поле, о сорванной шляпе, об озере. Я говорю сбивчиво, чувствуя себя предательницей, выдающей чужую тайну. А дохожу до эпизода с прядью волос, я вижу, как его челюсть сжимается.

— Я не специально, — оправдываюсь я, хотя не понимаю зачем. — Он застал меня врасплох. Я просто… вздрогнула.

— Дело не в этом, — устало отмахивается он и поворачивается к огню. — Я наблюдал за вами сегодня. Когда вы возвращались. Я видел, как он смотрел на тебя. И как ты отшатнулась.

Он замолкает, и в тишине слышно лишь потрескивание поленьев.

— Весь день я ловлю себя на мысли, — продолжает он тихо, почти для себя. — Я был так уверен… Когда ты очнулась после обморока, я подумал: неужели и правда Елена. — Он произносит её имя с такой горькой нежностью, что у меня замирает сердце. — Как и Киллиан, решив пустить всё по обычному сценарию, я искал сестру в Алисии все эти дни. Присматривался к каждому твоему жесту, вслушивался в интонации. — Виктор оборачивается ко мне и смотрит в глаза со вселенской печалью. — Но ты не она. Вы абсолютно разные. Она… — он ищет слова, глядя куда-то поверх моей головы. — Когда она входила в комнату, казалось, сама атмосфера становилась мягче, светлее. Елена могла часами сидеть с книгой у окна, и этого было достаточно, чтобы в доме воцарялся покой. Даже его безумные идеи… Она не просто верила в них. Она видела в них красоту. Говорила, что его чертежи похожи на ноты незнакомой симфонии.

Его голос, обычно такой резкий и насмешливый, теперь звучит задумчиво. И от этого слова обретают странную, пронзительную весомость. Когда о Елене говорил Киллиан, это было похоже на заученную безжизненную молитву. Виктор же говорит о сестре так, будто перебирает дорогие сердцу выцветшие фотографии, и от этого образ оживает, становится осязаемым. И почему-то именно эти личные воспоминания взволновали меня куда сильнее восторженной тирады Киллиана.

— А ты… — его взгляд опускается на меня. — Ты всегда насторожена и смотришь на всё как маленький ребёнок, который ожидает подвоха, всматриваясь в темноту. Ты вслушиваешься в тишину и выискиваешь угрозу.

Да, я не несу с собой покой. Я боюсь всего. Но слышать это из его уст… Осознавать, что он видит меня настолько ясно, заставляет что-то сжиматься внутри. Не от обиды, а от чего-то иного, тревожного и щемящего.

— Значит, я разочарование? — тихо спрашиваю я.

— Мои ожидания… были поверхностными. Надежда на её возвращение, но Елены больше нет. Ничего не выходит, сколько бы Киллиан ни пытался, а я просто хотел увидеть один силуэт поверх другого. А нужно было просто смотреть.

Виктор замолкает и не говорит больше ни слова. Просто стоит, погруженный в свои мысли, а я сижу, и тишина между нами уже не кажется такой враждебной. Она наполнена горьким осознанием, странным ощущением близости, взаимным сожалением и… чем-то ещё неуловимым, что заставляет моё сердце биться чаще, когда я смотрю на его профиль, освещённый огнём. Опасность всё также витает в воздухе, но теперь её источник не только болезненная любовь Киллиана, но и это новое, незнакомое чувство. Нежное и пугающее одновременно, которое шепчет, что быть увиденной настоящей и испуганной, возможно, страшнее, чем быть принятой за призрака.

Следующий день тянется бесцельно, словно сироп. После полудня Киллиан приглашает меня на обед в малую столовую. Он выглядит задумчивым, его пальцы время от времени барабанят по столу, выводя нервный ритм. Я чувствую его взгляд на себе, но когда поднимаю глаза, он тут же отводит свой в сторону. Воздух наполнен невысказанными вопросами.

Когда слуги уносят десерт, он вдруг поднимается.

— Пойдём, — говорит он, и в его голосе слышится странное, сдерживаемое возбуждение. — Я хочу кое-что тебе показать. Возможно, это поможет тебе… вспомнить.

Липкая тревога сжимает мне горло, но я молча киваю и следую за ним. Мы поднимаемся по главной лестнице, но, вместо того чтобы свернуть в сторону его кабинета и библиотеки, он ведёт меня дальше, в редко посещаемую часть особняка. Он останавливается перед ничем не примечательной дверью, встроенной в панель стены, и достаёт из кармана ключ.