Полина была вынуждена признать, что всё кругом тут пронизано чарами, и даже начала постепенно привыкать к этому. Но она знала наверняка: это не её мир. Скорее всего, он существует только в её повреждённом током сознании. А ведь здешние обитатели даже не знали, что такое ток.
— Магия, текущая по проводам, подвластная и женщине, и простолюдину? Как интересно, — говорила старушка Дайнара, полюбившая слушать Полинины истории. — Жене моей бы очень пришлось по нутру, может, и не выдумала бы тогда всю эту авантюру и жизнь мне не сломала. Я бы делился с ней запросто, мне не жаль. Пускал по проводам, что ей надо для счастья. А вот о дочке что тебе скулить, внученька? Дети — они, знаешь, какие неблагодарные. А бабе что толку от дочери? Это мне придётся какую-то приструнить да обуздать, когда я найду способ отсюда выбраться. Ты не думай, что я смирился. Что жена меня сломит и продолжит за нос водить весь свет. Интересно, как она сейчас выкручивается? Может, к кому из детей перебралась? Ты с родителями переписываешься? Спроси с оказией про старого князя Валегро, за которого жена моя окаянная себя выдаёт. Больно любопытно, как она без меня извернулась…
Не думать о дочери у Полины не получалось. Она была уверена почти наверняка, что не спит, что пребывает в коме где-то в больнице. Вытащили ли Пушинку из квартиры? Сможет ли она её вернуть, когда очнётся? Или крошку переправят в детский дом? Поменяют ей имя, подыщут новых родителей…
— А может, ты того, внучка? Преставилась? — предположила Дайнара. — От тока своего колдовского. И вытянул тебя извечный Туман к нам?
Мысль о том, что Междуречье может быть тем самым потусторонним миром, о котором чего только не выдумывают веками живущие, испугала бы Полину, если бы она просто оказалась тут. Но её принимали за другого человека. Конечно, тоже своего рода ад, но какой-то уж больно витиеватый.
Нет-нет, она вовсе не умерла. Тут что-то другое.
Вольфганг Пэй отказывался слушать истории о Земле, Полина же собирала пазл здешних реалий старательно и кропотливо. Всё силясь обнаружить свои противоречия и неувязки, как, исходя из историй её призрачного доктора, бывало в бреду других пациентов.
Но безумие Междуречья казалось логичным.
Полина бродила по коридорам в дозволенные часы, почти переходя на бег, резко заворачивала за углы, в надежде вывернуть не там, где должна. Ей представлялось, что это докажет иллюзорность фантазии.
Стеноход Брустис считал полными скверны не только горизонтальные поверхности, но и всякое мясо перевёртышей, забитых не в облике насекомого. Все животные Междуречья были многоликими. Они менялись по своему усмотрению, и муравьишка совершенно буднично мог обернуться китом, способным плавать в охряном тумане небыли.
Вольфганг Пэй объяснил, что простолюдины часто специализируются на придаче перевёртышам определённого вида, необходимого на убой. Целые фермы занимались производством мяса различных сортов. А вот использовать здешнюю живность в хозяйстве было практически невозможно: дрессировке перевёртыши не поддавались и ходить в одном виде не любили. Потому оставались промысловыми.
Брустис отказывался есть перевёртышей почти в любом виде. Из-за этого его изувеченное шрамами тело отощало.
— Когда себя изуродовал, его к нам и направили, — растолковал как-то Вольфганг Пэй. — Едва от кровопотери не отдал душу Туману. Почти год провёл в подвальных палатах, но больше попыток навредить себе не предпринимал, и его отпустили наверх.
— Сколько живут нады? — поинтересовалась Полина.
— И нады, и люди, и перевёртыши, если не болеют или не бывают убиты, живут около сотни лет. Под конец дряхлеют. Когда проступают пятна, обыкновенно, всё разумное предпочитает уходить в Туман, не дожидаясь разложения, да и перевёртыши ныряют туда — инстинкт. Только маги умирают в муках, чтобы сохранить свои эманации. Вольфганг Пэй прожил сто два года. Выдающийся был колдун… Существуют ещё вечные, барышня. Их члены окаменели, а магия их покинула. Но притом они стали невосприимчивыми ни к какому колдовству. В Междуречье ровно три сотни вечных. Они, как вы, верно, поняли, даже если позабыли, — бессмертные. Вечные выбирают разные пути. У них почти отсутствуют эмоции. Некоторые служат семьям колдунов. Двое, вот, у нас в лечебнице — санитарами. Бывают полезны с буйными надами — из-за своего иммунитета к чарам. Вечный Тайсэр возглавляет совет Пяти, за ним — последнее слово.
— Что за совет? Местные власти?
— То — неженского ума дело, барышня. Да, совет Пяти руководит Междуречьем, его решения — закон. Совет возглавляют над, нада, колдун, его дочь и вечный. Так уж повелось. Четверо сменяются, один остаётся всегда. Хотя в минувшей эре совет Пяти возглавлял легендарный Изор, пропавший без вести. Триста первый вечный Междуречья. Это было так давно, что вам не стоит забивать тем свою головку, и без того переполненную сверх всякой меры.
Мозги Полины действительно кипели. Бред, сон — или безумная чужая действительность?
Если это всё где-то по-настоящему существует, и она умудрилась угодить в другой мир, как та Алиса в Страну чудес, или её затащили на иную планету, — то самым главным подозреваемым был старик с обожжённой рукой.
Человек, считающий себя отцом Полины, нападал на него. Тот был магом и колдовал с помощью дочери. Подмени он князю «сосуд чар» на простую девчонку — и забрезжило бы спасение, как, собственно, и произошло. В результате старик их с князем чуть не угрохал. Если допустить, что всё это — не бред больного мозга Полины, обожжённый дедок оказывался главным подозреваемым во вредительстве.
У него есть маленькая дочка. Может быть, удастся вызвать сочувствие?
Если её тут все принимают за четырнадцатилетнюю, значит, не так уж и нужно обязательное сходство с настоящей Эднарой д'Эмсо.
Полина не нашла в жёлтом доме ни единого зеркала, чтобы понять, выглядит ли она так же, как прежде. Рост вроде был тот же — хотя это тоже неточно, сравнить-то особенно не с чем. Даже предметы кругом все непривычные.
Волосы были прежней длины и цвета, Полина гордилась своими косами и, наплевав на всю моду мира, оставила их, и Пушинкины волосы они отращивали тоже. Родинки на теле располагались на прежних местах, руки тоже казались своими — только с ногтей пропал маникюр.
Старый белёсый шрам на коленке, результат неудачного падения на роликовых коньках во дворе лет в тринадцать, тоже присутствовал. Полина была почти уверена, что выглядит так же, как раньше. Значит, на всех здешних морок. Значит, старику подошла бы любая женщина.
Мало ли в мире отчаявшихся баб, которые бы сочли такое приключение желанным? Даже и в дурдоме. В конце концов, бывают бомжи, которые замерзают на улицах. Или просто скучающие любители приключений.
Мало ли людей, которым нечего терять и от которых не зависит судьба маленького ребёнка…
Она почти поверила, что смогла бы убедить старика просто своим красноречием. Но как на него выйти? За упоминание этого эпизода «лечащий врач» грозился оттяпать Полине язык, и в это она как-то сразу поверила.
Навряд ли и «отец» станет отчитываться. Хотя, если навести его на мысль, что тот похитил настоящую Эдну… Жаль, что она не имеет ни малейшего представления об умственных способностях князя.
Но если магия тут — норма, предположение о том, что кто-то может вырвать кого-то из других миров, — не такой уж и абсурд. Стоит сказать Вольфгангу Пэю?
И что они называют магией? Может, какая-то технология позволила перестраивать всё на уровне атомов? И это просто наука?
Хотя виноградные нады, бессмертные каменные люди и золотистые призраки на науку походили мало.
И ещё. Что-то в рассказе Вольфганга Пэя о вечных тревожило Полину, но она не сразу поняла, что.
Раз за разом прокручивала она полученные сведенья во всегда залитой светом, который исходил невесть откуда, комнате с пальмовыми стенами.
«Их члены окаменели, а магия их покинула. Но притом они стали невосприимчивыми ни к какому колдовству. В Междуречье ровно три сотни вечных. Они, как вы, верно, поняли, даже если позабыли, — бессмертные».
