Но убийство единокровного сына было далеко за границей восприятия и снисхождения. А то, что проделал князь д'Эмсо, оказалось даже худшим, чем простое убийство.

Вечный Згар самолично поймал пытающегося убежать через тоннели в глубине острова и скрыться главу рода д'Эмсо и передал прибывшим карателям.

Разбирательство тянулось ещё очень долгие месяцы.

Всё это время Эднара оставалась в сером доме, но на особом положении и в совершенно неслыханных условиях. Её перевели в какую-то просторную, чистую комнату, отмыли, переодели; её начали подобающе кормить, к ней даже приходил раз в неделю над, чтобы привести в порядок для возможных визитов следственных органов.

Те также являлись часто.

Отношение княжны Майлайи Свайворо также переменилось в корне. Старуха делала всё, чтобы стереть воспоминания о том, что узница успела увидеть в сером доме. Она понимала, что той предстоят публичные выступления. Она даже пыталась с ней подружиться.

После этого Эдна взяла моду называть свою надсмотрщицу уховёрткой.

Она боялась поверить в то, что происходит, боялась мечтать. Эднара д'Эмсо всерьёз решила бы, что теперь уж точно сошла с ума и всё это ей кажется, если бы от безумия пожизненно не избавил её наверняка сам Зверь Тумана.

На знаковое слушанье по делу князя д'Эмсо, обвиняемого в самоличном жестоком убийстве новорождённого сына, явилось всё Междуречье. Суд был открытым для всех желающих. А его жаждали посмотреть действительно все.

Со столбов на бесконечных лавках амфитеатра, выстроенного ради этого дела, пучились глаза послушков. За границами скамей волновалась несметная толпа простолюдинов, прибывших со всех островов. В этот день сиятельным князьям запрещалось постановлением совета Пяти ограничивать свободу людей, живущих на их землях, и, наоборот, вменялось в обязанность обеспечить для всех переправу. Небо над судебным пространством стало золотистым: в нём парили, слившись в единое облако, все эманации Междуречья. Магам было разрешено являться на процесс только в сопровождении жён и всех своих детей, достигших десятилетнего возраста. Двести девяносто девять вечных, обычно равнодушных ко всему, восседали в ряд на ярусном помосте. Трёхсотый вечный Междуречья возглавлял совет Пяти.

И всё это бушующее море, из-за прилива которого просел в Тумане остров Первого города, затихло, не пророняя ни звука, когда судебный процесс наконец-то начался.

Впервые за семь сотен лет на слушанье свидетельствовали женщины и простолюдины. Были допрошены с применением Горькой Правды даже лишённые чар многие поколения жители низины острова д'Эмсо. Эднара вновь увидела и жену Саввы, и самого своего старого друга — искалеченного в красном доме, его полностью исцелили ради процесса послушки, и мужик выглядел здоровым, хотя очень исхудал и перестал светиться внутренней силой. Эднара увидела и семью той крестьянки, которая умерла родами в день, когда появился на свет её очередной младший братик, и младенца которой, также скончавшегося, реквизировал и похоронил из родового Погребального грота в Тумане князь д'Эмсо.

Против родного отца свидетельствовали сыновья.

Это было немыслимо, и они пытались отказаться. Но совет Пяти постановил любому, кого вызывает коллегия, пригубливать кубок Горькой Правды.

Эднара не узнала своего отца. За месяцы под стражей он превратился в другого человека — испуганного, с бегающими недоверчивыми глазами, словно бы князь очнулся в кошмарном сне и всё не мог поверить в то, что происходит вокруг него.

Примерно так Эднара ощущала себя, когда её одолело безумие.

О том, в какое состояние ввело приневоленную исполнительницу изуверского убийства младшего княжича д'Эмсо совершённое преступление, и что сталось с её психикой, свидетельствовал в красках сам директор красного дома над Адгар.

— Она поразила меня в тот день, когда я сделал анализ восприятия, поразила глубиной и обстоятельностью психического слома. Сознание буквально вывернулось наизнанку. Мне приходится иметь дело с помешанными, порою, их по ошибке доставляют к нам, и я вынужден сам отправлять таких на лечение в жёлтый дом. Но этот случай был особенным. Я не почувствовал ни единой шероховатости в той масштабной иллюзии, которую выстроило её сознание в качестве щита между собой и пережитой травмой. Барышня была мне знакома, отец уже отправлял её ко мне в качестве воспитательной меры, и в ту пору она её вполне заслуживала. Княжна д'Эмсо действительно бунтовала против своего отца. Сначала осознанно и бесправно. Однако, при всём осуждении, мы не можем исключать, что она подозревала нечто схожее с тем, что в итоге случилось. Мы уже многое услышали тут о нраве князя д'Эмсо. И я не буду судить о том, следует ли порицать барышню за детское сопротивление. Как бы то ни было, то, что предстало предо мной в последний раз, не было притворством. И не было осознанным противодействием. Впоследствии я много думал об этой княжне. Директор Найсингел не даст солгать, впрочем, как не даст и эта горечь на моём языке сейчас, но, вопреки всем правилам и традициям я активно вмешивался в лечение княжны д'Эмсо. Я предлагал свои методики. И часто возвращался к этой истории дома. Моя жена тоже прониклась судьбой Эднары д'Эмсо. Она придумала ловкий ход, чтобы вернуть барышню в жизнь, чтобы вплести её бред в нашу реальность так, дабы дитя могло остаться полноценным членом общества, помогать своему отцу, стать впоследствии женой и матерью. Если бы мы только знали истинные причины её безумия…

Эднара не могла догадаться, как на самом деле относился к само́й дерзкой инициативе своей жены над Адгар. Ведь весь этот процесс ставил под сомнение карательную систему Междуречья. И за время слушанья не раз звучали ужасающие подробности о том, что происходило в стенах красного дома под его надзором. Но открыто Адгар свидетельствовал исключительно в пользу Эднары. Собственно, как и вообще все, вместе взятые.

Княгиня д'Эмсо дважды лишилась чувств, пока давала свои показания, и Эдна даже всерьёз подумала, что отсюда мать на всех основаниях придётся отправить в жёлтый дом.

Но княгиня справилась. Она со страхом и трепетом рассказала о том, как менялись отношения внутри её семьи с рождением каждого нового сына. Княгиня испытывала мучительный стыд, признавая, сколь непокорным оказалось её материнское лоно. Уже после её показаний, пользуясь случаем, выступил один из адептов мудрости, над Пьемор, попытавшийся донести всем собравшимся, что по человеческой природе ответственность за пол рождаемого ребёнка несёт исключительно мужчина. И склонность знати винить жён в появлении на свет слишком большого числа сыновей, является антинаучной.

Во время этого выступления впервые бескрайняя толпа начала шушукаться и отвлекаться. Адепта мудрости едва не освистали, и процесс вернулся к своему течению.

Но зато показания о том, как был убит на глазах матери новорождённый княжич д'Эмсо, не успевший даже получить имени, слушали все, даже забывая дышать.

После этой части рассмотрения на стороне князя д'Эмсо не осталось уже ни одной симпатии. Наверное, толпа могла бы линчевать его, дай ей кто-то такую волю.

Скованный по рукам и ногам и хранимый тремя карателями-надами разом, отец Эднары, казалось, старел с каждым часом суда, будто был главой Первородных и наблюдал череду исполняемых Зверем Тумана желаний.

Давая показания, Эднаре пришлось рассказать и о том, как она излечилась от безумия.

По лицам, до которых мог дотянуться глаз, казалось, что в этот миг многие готовы были разувериться в действенности настоя Горькой Правды.

Если жестокость князя потрясла Междуречье, то смелость Эднары его поразила. В это приходилось верить. Верить, что девчонка-человек сумела лишить жизни Зигрида Небулапариунта.

Эдна была почти уверена, что именно за эту часть признания её в итоге осудят вместе с отцом. Процесс проходил слишком хорошо. Всё складывалось слишком хорошо. Так, как не может получаться в этой жизни для девушки.

Но толпа ей… рукоплескала. Все. Даже четверо из членов совета Пяти. Только вечные оставались бесстрастны.