Нет ответа.

— Ну, погоди у меня, — теряю терпение. Задираю до колен свое длинное платье. Неуклюже карабкаюсь по стволу.

Вечерние туфли, надетые на дискотеку, царапаются о древесную кору. А потом и вовсе соскальзывают со ступней. Проклятье!

— И только попробуй сейчас меня проигнорировать, — яростно задыхаюсь от физической нагрузки.

— Всем пока, ребятки! До новых встреч! — пугливо заканчивает свое показательное выступление Преображенская. Косится на недовольную меня.

Молчим в тишине, сидя на ветке, плечо в плечо.

— Скажи, тебе кто-то из них двоих нравится? — спрашиваю спокойно.

— Ну, в принципе, оба, — шмыгает носом.

— Если нравятся оба, то не нравится никто, — шокирую я простой истиной.

— Я думала, что они будут сражаться за меня, а они… подружились между собой, — настаивает моя воспитанница.

— Сражаться? Но зачем тебе это?

— Как зачем? Чтобы оставаться популярной и… счастливой, — будто оправдывается в ответ.

— Знаешь, что я поняла за эту неделю? — решаю перейти на следующий левел откровений. — Счастье живёт внутри нас. Никто другой не сможет нас осчастливить. Только мы сами.

Виталина недоверчиво всматривается в мои глаза. Гляжу на нее с улыбкой. Ее точёные черты лица становятся еще выразительнее. Сейчас она настоящая. И очень красивая. Без напускной бравады.

— Вот что тебе нравится делать больше всего? — задаю наводящий вопрос.

— Мне? Танцевать, наверное. И петь, — мечтательно перечисляет увлечения.

— Тогда бегом на дискотеку! — хлопаю ее по плечу, намереваясь пуститься в пляс.

Забываю, что мы на дереве. Ветка жалобно хрустит под нашим грузом и надламывается.

Форс мажор подкрался незаметно.

ПарИм в подвешенном состоянии, попеременно крича «на помощь». Неприятности сближают. Смеёмся и плачем одновременно, крепко держась за руки.

— И кто же тут у нас такая Золушка? — вдруг под деревом показывается знакомая бейсболка и плечи. Директор лагеря, видимо, снова делает обход. И находит мои туфли.

— Снимите нас отсюда, пожалуйста, — безрадостно хнычет Преображенская.

А я мечтаю провалиться сквозь землю. Только не Нестеров! Пожалуй, я здесь еще «позависаю».

Ветка снова хрустит с угрозой.

Мой бывший напарник задирает голову и сердито бормочет:

— Опять Вы, Олеся Анатольевна? Слишком многое на себя берёте! Спуститесь с небес на землю!

Боже, если бы я могла!

— Идите, куда шли, Андрей Михайлович. Мы справимся сами.

Огрызаюсь, в то время, как Нестеров хватает нас по очереди за шкирку, словно котят, и быстро снимает с дерева. Начинаю действительно ощущать себя нашкодившим усатым полосатым, когда мужчина меня тихонько встряхивает и громогласно восклицает:

— Инициатива наказуема! Вы чуть не покалечили ребёнка! Да, и сами могли пострадать.

— То есть я, по вашему, не справляюсь⁈ — мяукаю бесстрашно.

— Я очень недоволен и объявляю вам строгий выговор! — слышу окончательный приговор.

И зачем он так со мной⁈ Утром ведь между нами все было так гладко. Хмыкаю оскорбленно и оставляю директора одного в раздумьях… с моей обувью в руках.

Ты у меня еще попляшешь, Индюшенька!

Время «глубоко за полночь», а я все еще не сплю. Уязвленное самолюбие не даёт сомкнуть веки.

Как, оказывается, повезло Люсе со сном! Подруга может спать в любой позе, при любом шуме, в любых условиях. Вот, что значит беспрерывный педагогический стаж…

Оно и понятно — я таким опытом похвастаться не могу. Неумёха!

Начинаю себя жалеть. С горечью осознаю, что мои старания тщетны. Злость и гордыня точат, как червь, изнутри.

Вскакиваю в сердцах с кровати и плюхаюсь на стул возле письменного стола. Пишу заявление.

Накидываю ветровку прямо на пижаму. Босые ноги просовываю в сланцы. Видок еще тот. На цыпочках крадусь к двери.

Тихо, но решительно распахиваю ее и… врезаюсь в широкую мужскую грудь в футболке.

— Чего тебе здесь надо⁈ — шепчу рассерженно куда-то в область солнечного сплетения.

Рациональность не мой конёк. Я ж сама к нему шла только что. Впрочем, надо же повыпендриваться для приличия. Чувствую, что с ним можно. Всегда было можно.

— Боты принес, — также нелепо шепчет Нестеров.

Грациозно откидываю свои миниатюрные шпильки в сторону. Снова оборачиваюсь, невзначай задевая своей шевелюрой незванного гостя.

— Мне кажется, я перегнул, — виновато бубнит мне в волосы. — Пришёл извиняться.

— Поздно, — упрямлюсь я.

— А ты не подумала, что я мог за тебя испугаться⁈ То в трубе застрянешь, то на дереве висишь… Тебя опасно оставлять без присмотра!

— С чего бы? Оставил же на целых десять лет, — говорю с укоризной.

— Это называется «упустил шанс», — признает обречённо.

Нестеров предпочел просто исчезнуть. Он не оставил меня и не оставил мне выбора. Вот такой каламбур.

Тонкий лист белой бумаги необратимо мнётся. Мои пальцы сжимают его слишком сильно.

С дерзким видом запрокидываю лицо. Слабоумие и отвага…

В глазах Андрея разливается бездонная лазурь. Мои жёлто-карие очи — как шоколад, приправленный марципаном. Отражаюсь в его радужке, словно в зеркале души. Голубой и коричневый — это волны и скалы…

Ухмыляемся оба, разглядывая мое одеяние с изображением пушистых питомцев на рубашке. Кошачья тема, похоже, не исчерпала себя. Муррррр.

Вижу свой образ через призму мыслей мужчины. Получается соблазнительно, не взирая на пижаму. Читаю себя, будто книгу, в его глазах. Магия.

— Я увольняюсь из лагеря, — зачарованно произношу, не отводя взгляда.

— Придется отрабатывать две недели, — так же отстраненно мне отвечает. Словно мы говорим уже о чем-то другом, новом. Но «старыми» словами.

Протягиваю руку с документом, все еще завороженно глазея. Мужчина рвёт напополам злосчастный листок, целится им в мусорную корзину.

Отмираю в возмущении.

Где моя адекватность⁈

— Ах так! Ну, тогда уезжаю сегодня же! — беснуюсь и шиплю без особой причины.

Ногти впиваются в мякоть ладони. У меня переизбыток чувств. Уберите отсюда этого… директора!

— Не выйдет, — Нестеров во весь голос отзывается на мой импульс.

Пленит мое запястье своим деликатным захватом. Подушечками больших пальцев забирается между циферблатом моих наручных часов и кожей. Повторяет «не выйдет» еще громче.

Забыл, что надо шептать…

А я забываю, что надо дышать. Потому что потом наши уста вдруг встречаются где-то на середине пути. Врезаясь друг в друга, сливаются воедино. Ласково перемещаясь то ниже, то выше, глушим свои рваные вздохи.

Танец порхающих бабочек в животе больше похож на марш в День смотра отрядов. В такт дребезжит и сердце, рьяно сбиваясь с ритма.

Тёплые прикосновения скользят по контуру его родинки над губой. Нежность сочится из каждой пОры…

Для поцелуя с истёкшим сроком годности — это сплошной крышеснос.

Вкусно. Сейчас съем.

И как меня так угораздило⁈

Застываю на перепутье: запомнить навечно или забыть навсегда.

Выбираю второе. Ради своей безопасности.

— Спокойной ночи, — резко срываюсь с места, хлопая дверью перед носом начальника.

Как же личное для личного, а рабочее для рабочего, Олеся Анатольевна⁈ Меня срочно нужно уволить!

Но перед этим еще раз поцеловать… Однозначно…

И как теперь спать???

Спаааааааать…

На экстренной утренней планёрке распределяем обязанности для праздника День наоборот. Как же в тему! В голове сейчас тоже все наоборот — шиворот навыворот…

— Олеся, хочешь или нет, но тебе остаётся Баба Яга, — виновато улыбается Светочка.

— Может, я лучше как-нибудь так… без роли, — слабо сопротивляюсь.

— Дети будут в восторге, — вручает метлу мне в руки.

Ага, и взрослые тоже… Цирк шапито…

Времени воевать, как всегда, нет — пора накрывать завтрак.

Ввиду обстоятельств, принятие приходит быстрее обычного. Я, наверное, правда Баба Яга. Или стану ей вскоре. Вон, даже администрация заметила…