Да уж, дети десятилетней давности в обращении были как-то попроще. Или это я уже ничего не помню⁈ Надо освежить теоретические знания по педагогике. Что там было написано о первых трех днях лагерной смены в моих институтских конспектах?

Да-да, я их тоже с собой притащила. Не благодарите.

Первый подъем проходит вполне спокойно, не считая того, что мы везде опаздываем и никак не можем собраться. Бесконечно пересчитываю народ. И опять сбиваясь со счета, я понимаю, что считаю одних и тех же. Половина непосчитанных, вообще, уже оказывается на улице. Ощущаю себя медведем, от которого все убегают в разные стороны. Растеряна.

Общелагерная линейка настраивает на жизнерадостный лад. Директор лагеря в отъезде, поэтому у микрофона только Эммануиловна и старшая вожатая Светочка. Они экспрессивно размахивают руками и рассказывают планы на день. Привыкаем, адаптируемся.

После завтрака решаю провести игры на сближение. Так научила меня моя же вожатская копилка. Людмила сбегает получать канцелярию и хозяйственные принадлежности. Вздыхаю. Опять пересчитываю детей. Теперь их слишком много. Вылавливаю двух «залётных». Указываю им на дверь. Какая я не гостеприимная.

Осматриваю сидящих полукругом своих. Я их уже присвоила. Шёпотом произношу их имена и считаю каждого. Да, когда ж я успокоюсь⁈

— Стало быть, — неуверенно начинаю через мгновение. — Давайте займёмся сплочением коллектива.

— А вы знаете, что коллективизм — это всего лишь высшая форма индивидуализма, — заумно произносит пухляш Бобкин. Как его зовут я еще не запомнила.

— Прекрасно, давай выходи сюда, — беру быка за рога. — Будем играть в Магнит.

Бобкин недоверчиво топчется на месте, поймав внезапное смущение.

— Валя, у нас отмена, — выкрикивает кто-то.

Хохот. Мычание. Полный игнор педагога.

— Лучше воспользуемся Шестёрочка-Доставка! Заодно и Ботаник похавает, — подхватывает из-под натянутого капюшона Вася Котов.

Все снова прыскают.

— Может, тогда ты будешь Магнитом⁈ — робко пытаюсь настоять на своём.

— Не-не-не, я и так притягательный, — отрицательно кивает и подмигивает сидящей рядом красотке. — Правда, Витка?

Перевожу взгляд на диву, та тоже мотает головой, произнося модное «кринж». Утыкается в телефон.

— Если одноименные полюсы магнитов поднести друг к другу, магниты будут отталкиваться, — финалит мой крах очнувшийся Бобкин.

Испытывая сильнейшее напряжение, я мысленно изобретаю велосипед, чтобы не потерять перед отрядом последние крупицы самоуважения.

Считаю секунды до взрыва.

Раз-два-три…

Но ничего не происходит. Подростки залипли в видосиках, как осы в варенье.

— Ну, и шут с вами, — произношу в сердцах и со злостью хлопаю дверью.

Сейчас напишу заявление по собственному и дело с концом!

Скачу обиженной ланью по лестнице, не разбирая пути. Каблук вероломно трещит, наткнувшись на какую-то преграду. А дальше я перестаю контролировать свое тело. Лечу вниз. Долго лечу. Еще лечу.

Бабах!

Приземляюсь на что-то мягкое и душистое. Или кого-то⁈

— Здравствуйте, Андрей Михайлович! Вы целы⁈ — наблюдают мой позор маленькие «террористы».

То есть??? А как же я???

Поднимаюсь на локтях, заглядывая в глаза моего «батута». Нотки сандала и корицы щекочут рецепторы. Непроизвольно вдыхаю, затягиваясь. Ясные небесно-голубые очи с прищуром кажутся до боли знакомыми. Мягкая линия выразительных губ изогнулась в неловкой улыбке. Расслабленная бейсболка слетела на бок, открывая русую макушку. Клетчатая рубашка сползла с плеча. Целую вечность молчу в изумлении.

— Нестеров⁈ Ты до сих пор вожатишь? Тебе же уже за 30, — разочарованно бормочу себе под нос, все еще пялясь на Дюшу-Индюшу из прошлого.

— Прости, что не оправдал твоих ожиданий, Матвеева, — кряхтит подо мной озадаченно.

— Воронцова, — нелепо исправляю я.

— Замуж вышла? — невпопад спрашивает.

— Нет, развелась… Ну, то есть…

Продолжаю несуразно оглаживать взглядом крепкие мускулистые руки, поймавшие меня, как птичку. Лежим, не двигаясь.

— Андрей Михайлович, вам помочь встать⁈ — раздается над ухом речь этих предателей.

Отмираем. Взмахивая опахалами ресниц, ощущаю себя пушинкой. Тем временем, мой давний знакомый приподнимает меня над землей и аккуратно усаживает на скамейку. Тщательно отряхивает мою юбку и колени, сам отряхивается.

— За вожатой лучше приглядывайте. Неустойчивая она у вас, — спокойно отвечает Андрей и уходит.

Я все еще в оцепенении.

— Олеся Анатольевна, мы тут подумали, — подает голос Виталина. — Давайте сюда свой Магнит.

Ну что же, хоть что-то хорошее за день! Дожала! И даже Люсина помощь не понадобилась.

Кстати, где она⁈

Таких «трудяг» ещё поискать…

Вечером после отбоя чувствую, как стресс плавно перетекает в приятную усталость. Стараюсь не двигаться на скрипучем железном ложе, чтобы не разбудить, мирно сопящую по соседству, Люду. Кто меньше всех работает, тот больше всех спит. Глаза у самой слипаются. В полудрёме ловлю инсайт, что сегодня, впервые за два месяца, ни разу не плакала и не вспоминала о подлости Сергея.

"Алые паруса, Алые паруса,

Алые паруса-паруса…

Ассоль+Грей…"

Отрывок из песни «Алые паруса»,

автор слов: Владимир Ландсберг

Всю ночь ворочаюсь, совершенно перестав бояться адского скрипа. Зловещее дребезжание пружин начинает играть роль звукового сопровождения к моим снам. Никакой жених (который, по идее, должен присниться на новом месте) мне, разумеется, не грезится. Зато снятся дети, их побег из лагеря, полный провал выступления на открытии смены и… почему-то Нестеров… в желтой куртке курьера с коробом на спине. Он-то каким боком пролез в мои сны⁈ Бесстыдник!

После линейки второпях закидываю в себя завтрак и несусь к нашему корпусу. В план-сетке заявлена отрядная уборка территории. Прибегаю в самый разгар веселья. Котов и Щеняев изо всех сил пытаются друг друга покалечить. Виталина Преображенская в компании своей свиты (двух тихонь Ани и Юли) стоит в сторонке, и, как ни в чем не бывало, записывает сторис на фоне потасовки. Бобкин включил музыкальную колонку и беззаботно метет улицу. Геймеры спрятались на крыше беседки и демонстрируют прохожим свои стоптанные кроссовки.

Картина маслом…

— Олеся Анатольевна, граблей не всем хватило, — докладывает Печёнкина.

— Давайте попробуем договориться, — глупо произношу, кривя лицо.

— Ок, мне же лучше, — сдаётся Вася Котов, — я могу и не подметать.

— Да, лааааадно, — не отстаёт Печёнкина, косясь на беззаботную Преображенскую, — вы же все равно не из-за инвентаря машетесь.

— Печёнкина, смылась отсюда. А то по печёнке получишь, — гавкает Щеняев и грозит своим дзюдоистским кулаком.

Пытаюсь привести в порядок свои нервы под ворчание, булькающей в пищеводе, овсянки. Плетусь в главное здание за граблями. В сознании всплывает что-то вроде: «Сколько грабли не выбирай, они остаются граблями». Все еще отчаянно мечтаю уволиться.

Эммануиловна ничего не желает слышать о дефиците утвари. У нее все под строгим учётом. Артачусь. Шлёт меня лесом. Ну ладно, не лесом… а к директору лагеря. Говорит, что только с его позволения.

Иду дальше и проклинаю многоступенчатую систему бюрократии. Кабинет начальства пустует. Стучусь в соседний с надписью «Комната отдыха».

За дверью обнаруживаются чьи-то массивные ноги в джинсах и кедах, выглядывающие из-под компьютерного стола. Мастер, наверное.

Тихонько покашливаю.

— А не подскажете, где мне заведующую найти?

Ноги тут же подскакивают, прилагающаяся к ним, голова громко ударяется о крышку стола и неприлично ругается.

Наконец, миру является Нестеров с небольшой шишкой на лбу, но, к счастью, без курьерской формы. Опять он⁈

— Привет, — смущенно краснею, — не хотела тебя напугать. Больно?