Оздоровительное учреждение наслаждается тишиной недавнего отбоя. Корпусы потихоньку окутывает транспарентный мрак летней ночи. Качели еле слышно поскрипывают от шалости лёгкого бриза. Остывающие от зноя крыши расслабленно расправляют свою обширную плоскость, позволяя птицам задремать в желанном покое. Домики для забав выходят из сумерек, как призрачные фигуры прошедшего дня, и словно улыбаются мне своими белозубыми ставнями.

Я смотрю с любовью и теплотой на знакомый пейзаж. Осознавая, что сроднилась с этим простым окружением и приросла к нему всем своим существом. И, как водится, ощущаю это слишком поздно. Ведь время неумолимо несётся к концу смены и расставанию.

Нежно провожу пальцами по покосившемуся крыльцу корпуса. Тактильно запоминаю прохладу окрашенных стен и шершавые выступы окон. Дверь в вожатскую сообщает металлическим звоном о моем скором появлении. Освобождаю уголок и для этого мемуара. Чтобы было, что воссоздавать в воображении одинокими зимними вечерами.

Только вот присутствующие в комнате явно меня не ждали…

— Моё почтение, — изысканно сообщает взъерошенный физорг и тут же ставит Людмилу на пол. Успеваю заметить, что мужчина кружил ее на руках по комнате и опрокинул всё содержимое полочки для хранения на стене. Или полочка не уцелела в порыве страсти⁈

— Ааа, ты чего здесь? Так рано, — Люся поправляет пуговки на своём обширном декольте и сдувает пушистую кудряшку, упавшую на лоб.

Дожили! Друг от друга личную жизнь скрываем.

Безжизненно падаю на свою кровать под страшный аккомпанемент пружинной гармошки. Сейчас у меня нет сил за влюблённых радоваться. Или завидовать…

Я обсужу с подругой вопрос сближения позже. Или уже не обсужу.

Разворачиваюсь лицом к стене, принимая позу эмбриона.

— Да, что происходит-то? — кудахчет Люда и стягивает с меня, ставшую вдруг такой тяжёлой, обувь.

Я слышу сдавленный шепот и шорох одежды, звук лёгкого поцелуя и шелест щеколды внутри комнаты. Подруга выпроваживает своего ухажёра и вновь приближается.

— Может, всё-таки объяснишь, что стряслось? Все живы? — встревоженно повторяет она.

— Я была в городе. И всё видела своими глазами, — безэмоционально произношу, не мигая.

— Боже, ты мой! Что? Что видела-то? Ты скажешь, наконец, или нет⁈ — нервничает моя напарница.

— Андрея и его… В общем, я всё знаю, — пересилив себя, признаюсь и зажмуриваюсь.

Теперь я не только владею информацией, но и озвучиваю ее. Как будто оживляя неизбежное. Привыкая к нему.

— Ах, ты об этом! — беспечно отмахивается Люся и направляется к чайнику, чтобы налить воды.

Ее безразличная интонация удивляет, приглашая за себя побороться. Я гневно вскакиваю и подхожу к ней ближе.

— То есть ты в курсе… и сейчас так спокойно об этом говоришь⁈ — негодую, поставив руки на бёдра.

— Да, недавно узнала. Признаться, я еще больше Андрея зауважала. Впрочем, не мне о нем говорить, — лукаво смеётся она.

Меня совсем сбивает с толку ее неуместная ирония. Ощущаю себя иностранкой или пришельцем.

— И ты мне не рассказала? — продолжаю атаковать.

— Ну… во-первых, ты со мной не разговариваешь почти, — резонно парирует женщина, — а, во-вторых, это все же личное…

— Да, как ты можешь так рассуждать⁈ — еще больше злюсь я. — Это же просто кошмар! Все кончено! Для меня это недопустимо и унизительно! Как будто меня вываляли в грязи!

Но Люся снова удивляет своей реакцией. Она наклоняет голову на бок и недоверчиво меня оглядывает.

— А я и не знала, что ты такая… жестокая. Моралистка. Не ожидала от тебя, — недовольно говорит и брезгливо отходит в сторону.

— А я не ожидала, что ты будешь такое поощрять. Предательница, — не остаюсь в долгу и тоже отворачиваюсь.

— Пойду переночую на хоздворе. Белое пальто не забудь погладить, — сердится Людмила и поспешно покидает комнату.

А я снова кидаюсь на кровать и забываюсь мертвецким сном.

Сама не понимаю, сколько длится мое самозабвение.

Окружающая действительность звучит глухо и отдалённо. Чувствую чье-то присутствие возле кровати и пытаюсь открыть глаза. Веки свинцовые, взгляд расфокусирован, сознание спутанное…

— Да, пусть спит. Мы и сами на завтрак сходим, — слышится где-то над ухом.

Ко мне наклоняется огромная, по меркам возраста, голова, украшенная каким-то полиэтиленовым пакетом или мишурой.

— Ага. А мейк на конкурс мне кто будет делать? Щеняев с Котовым? — узнаю голос Печёнкиной.

— А что⁈ Я могу. Такую царевну Несмеяну из тебя сооружу. Хайпанем по-взрослому, — гавкает Щеняев.

— У нас тут и так уже есть царевна одна, — добавляет Вася Котов. — Спящая.

— Так, давайте ее дорогого Андрея Михайловича позовём, — предлагает Юля. — Он ее и разбудит.

— Он не мой, — резко отрываю голову от подушки, все еще пытаясь понять, что же такое у Иры на голове.

— Вот это Вас штормит, конечно, — хохочет Богдан. — То люблю, то не люблю.

— Много ты понимаешь в настоящей любви, — возражает Преображенская.

— Мы сегодня самостоятельные, — отчитывается Бобкин. — Только на линейку без Вас не пустят.

Осматриваю вожатскую. Людмилы нигде нет. Хватаюсь за телефон. 10 утра. На экране текст сообщения.

«Сегодня до обеда не приду. Хочу выспаться. Не все же тебе гулять».

Значит все еще злится.

Да, и я хороша! Проспала и в ус не дую!

— Что это за конструкция? — снова гляжу на Печёнкину и ее «вавилоны» на голове.

— Ну, вы, что, забыли⁈ — обиженно отзывается девочка. — Конкурс мистер и мисс Лучик. А это бигуди.

— Сейчас такое не в тренде, — умничает Виталина. — Надо сделать пучок или косы и украсить живыми цветами.

— Разберёмся, — стучу себя по лбу в отчаянии.

Действительно, сегодня же очередное мероприятие!

— Простите меня, ребята, — произношу печально.

— Изи! Селфач запилим? — командует Пряников.

На меня тут же налетает уйма моих длинноногих деточек. Со своими объятиями.

Эх, ростом вымахали, а в душе еще малыши.

Искренне радуюсь нашей гармонии. На фоне всеобщих недомолвок их шум и гам для меня, словно манна небесная.

Соревнование за титул короля и королевы лагеря обещает быть грандиозным.

Печёнкина постаралась на славу, вложив в свой образ всю красоту своей широкой души. Ее ультра длинное платье в пайетках тянется по полу серебряным шлейфом. Следом идут Юля и Аня и придерживают ткань, чтобы не запылилась.

— Я его целый год готовила. Шила на кружке «Кройка и шитье», — гордо заявляет наша конкурсантка.

— А могла простынёй обмотаться, — потешается Шолохов и смеётся в кулак.

Ира лишь свысока хмыкает и продолжает перевязывать атласной лентой массивный свёрток.

— А это что? — интересуется Богдан, поправляя свой галстук-бабочка. Парень тоже готовится стать участником общелагерного соревнования.

— Моя визитная карточка. Для первого испытания, — церемонно объясняет Ирина.

— Больше похоже на рулон ту…

— Ну-ка кыш строиться! — перебиваю его на самом каверзном моменте, когда публика уже готова бешено расхохотаться.

Еще не хватало, чтобы и дети все перессорились.

Печёнкина принимает королевскую позу и повелительно хватает растерянного Богдана за локоть. Ковровая дорожка устлана бисером из конфетти и страз. Галина Эммануиловна потрудилась украсить актовый зал, будто в последний раз.

Впрочем, это и есть последний раз. В первой смене…

Старший воспитатель чинно выходит на сцену и демонстрирует очередной шедевральный лук в стиле «эклектика». В этот раз на ней белая блузка с рюшами и ярко-зелёная юбка с накладными карманами по бокам. Нежная романтика и секундная боеготовность. Это все, что надо знать об этой потрясающей женщине.

— Прежде, чем объявить результаты нашего конкурса, хочется пригласить сюда всех педагогов лагеря. Бурные аплодисменты!

Удивлённо плетусь на сцену с надрывом глядя на Людмилу, которая шагает чуть поодаль. Подруга все ещё со мной не разговаривает.