Его мысли текли в том же непривычном русле. Не где бы разжиться завтраком, не какой прохожий выглядит достаточно обеспеченным и рассеянным, а где в Тенях мог ещё остаться тот старик-жестянщик, что брался за самую мелкую работу и не задавал вопросов. И хватит ли у него меди, чтобы выплавить точную копию…

— Дорогу!

Из-за угла, отдуваясь, как перегруженный паровой котёл, вылетел мужчина. Воплощение спешного достатка: дорогой, хоть и заляпанный грязью, бархатный камзол, три подбородка, трясущиеся при каждом шаге. На лице — выражение человека, который опаздывает на встречу, где делят очень много денег. Он пронёсся мимо, едва не сбив Проныру с ног, и оставил за собой шлейф запаха дорогого парфюма и лёгкой паники.

Проныра качнулся, удержав равновесие. А потом услышал звук.

Это был не звон монет. Не сухой стук дерева. Это был тяжёлый, сытый, приглушённый шлепок о мостовую. Звук, который издаёт очень полный кошелёк из очень дорогой, мягкой кожи, когда в нём нет ни единой медной монеты, а только серебро и золото.

Время не остановилось. Наоборот, для Проныры оно сжалось в одну-единственную, идеально отточенную секунду.

Тело сработало раньше мозга. Старые инстинкты, вбитые годами голода и страха, щёлкнули в голове, как идеально смазанный замок, открывая единственно верный, привычный путь.

Глаза мгновенно оценили обстановку: улица пуста, торговец уже скрылся за поворотом, оставив после себя лишь облачко собственного возмущения. Пальцы правой руки непроизвольно дрогнули и сложились в знакомую, хищную щепоть, готовую к молниеносному, плавному движению. Мозг, привыкший к другому роду вычислений, выдал результат быстрее, чем ГЕКС из Незримого Университета: минимум двадцать полновесных долларов¹.

Это был рефлекс. Дыхание.

Рука уже начала скользить вниз, к земле. Ещё доля секунды, и кошелёк исчезнет в потайном кармане, а сам Проныра — в ближайшем переулке. Идеальная, чистая работа. Большой куш, который сам упал под ноги.

Но сквозь этот шторм, сквозь наработанный годами автоматизм, пробилась новая, назойливая и тихая мысль.

А потом что?

Перед глазами на мгновение вспыхнуло надменное лицо Архимага Джиминиуса, усталое и счастливое лицо пекаря, а потом — гулкий, всепоглощающий гул Хронометра.

Проныра замер. Его рука, застывшая на полпути к земле, задрожала от внутреннего конфликта. Он смотрел на неё, словно на чужую.

С гримасой, в которой смешались отвращение и усилие, он заставил пальцы разжаться. Медленно, словно поднимая раскалённый кирпич, опустился на одно колено и поднял кошелёк. Кожа была мягкой и тёплой. Он был тяжёлым. Очень тяжёлым.

Проныра выпрямился, чувствуя себя последним идиотом во всех возможных вселенных. Сжав кошелёк в руке, он догнал торговца и кашлянул.

— Эм… простите, вы… это… ваше, вроде как.

Торговец обернулся, его лицо выражало раздражение. Он увидел Проныру, его поношенную одежду, бегающие глаза, а затем — свой кошелёк в его руке. Он не просиял от облегчения. Он выхватил кошелёк с такой скоростью, что Проныра едва успел отдёрнуть руку.

Прижимая сокровище к груди, торговец подозрительно сощурился. Его толстые пальцы быстро, по-хозяйски, пробежались по застёжке, он заглянул внутрь, что-то прикидывая.

— Хм, — процедил он, не сводя с Проныры обвиняющего взгляда. — Всё на месте. Странно, что ты его заметил. Руки-то у тебя, видать, быстрые.

Он не сказал «спасибо». Не предложил монетку в награду. Просто развернулся и, что-то бормоча себе под нос про «всякий сброд», зашагал дальше, ещё крепче стискивая своё богатство.

Проныра остался стоять посреди улицы. Один. В ушах звенела несправедливость. Он не получил ни денег, ни благодарности. Только порцию унизительного подозрения. Старый Проныра выл бы сейчас от ярости на собственную глупость.

Новый Проныра… он просто чувствовал раздражение. И какую-то странную, опустошающую усталость. Но, к своему величайшему удивлению, не чувствовал сожаления о потерянных деньгах.

Мир не изменился. Он всё ещё был готов обвинить тебя в преступлении, которое ты только что не совершил. Это было предсказуемо. И в этой предсказуемости было что-то почти успокаивающее.

В звенящей тишине кабинета Патриция единственным звуком был сухой стук ногтя по пергаменту. Лорд Витинари сидел за своим безупречно чистым столом, на котором не было ничего, кроме одного-единственного документа и его длинных, паучьих пальцев.

Напротив него, переминаясь с ноги на ногу, стоял Понда Стиббонс. Он чувствовал себя так, будто его только что окунули в ледяную воду, а затем выставили на сквозняк.

— Магистр Стиббонс, — произнёс Витинари ровным, безэмоциональным голосом, не поднимая глаз от документа. Его тон был вежлив, но от этой вежливости Понде захотелось залезть под стол. — Я могу понять и принять налог на непредвиденные доходы. Вселенная, в конце концов, должна делиться своими бонусами с городской казной. Я даже могу, скрепя сердце и зажав нос, понять налог на предотвращённые апокалипсисы, хотя это и создаёт опасный прецедент для будущих спасителей мира.

Патриций сделал паузу. Его ноготь перестал стучать.

— Но не могли бы вы, — он наконец поднял на Понду свои бледные, всепроникающие глаза, — объяснить мне вот этот пункт в вашей налоговой декларации от Незримого Университета?

Он медленно повернул пергамент так, что Понда смог разглядеть текст. Подчёркнутая красными чернилами (откуда у него взялись красные чернила?) строчка гласила: «Налоговый вычет на экзистенциальную усталость».

Понда побледнел.

— Э-э… ну, понимаете, милорд… это… это было сложное время, — залепетал он, чувствуя, как пот стекает по спине. — Нарративная энтропия, знаете ли, оказывает колоссальное давление на… на психическую структуру. Это, можно сказать, амортизация души! Производственные расходы, если хотите! Мы потратили огромное количество… э-э… душевных сил!

Витинари молчал. Он просто смотрел.

Понда сдулся. Он понял, что его гениальная попытка списать вселенскую тоску как операционные затраты потерпела сокрушительное фиаско. Хаос, может, и отступил, но его последствия только начинали проходить через самую страшную и неумолимую инстанцию во вселенной — бухгалтерию лорда Витинари.

«Залатанный Барабан» встретил Проныру привычным гомоном, запахом пролитого пива, жареного лука и чего-то неопределённо-сырого, что обычно жило под половицами. Шум был плотным, почти осязаемым. За одним столом два тролля спорили о ценах на щебень, за другим — гном и человек выясняли отношения с помощью армрестлинга, а у стойки какой-то волшебник низшего разряда пытался расплатиться за выпивку заклинанием, отчего кружка в руке бармена на мгновение покрылась инеем.

Это был дом. В самом ужасном смысле этого слова.

Проныра протолкался к стойке, бросил на липкое дерево пару медяков и получил взамен кружку с чем-то, что бармен называл пивом. Он нашёл свободный столик в самом тёмном углу и плюхнулся на скамью. Пиво было разбавленным, горьким и тёплым. Идеально.

Он сделал большой глоток, чтобы смыть с языка вкус утреннего унижения, и только потом огляделся.

Кружка замерла на полпути ко рту.

За соседним столиком, в тени, где его почти никто не замечал, сидел Смерть.

Он был воплощением неподвижности. Вокруг него кипела, булькала и ругалась жизнь, но его фигура в чёрном балахоне создавала островок абсолютного, нерушимого покоя. Перед ним на столе стояла нетронутая кружка с таким же пивом. Он не пил. Он просто… был.

Проныра вздрогнул так, что пиво выплеснулось ему на руку.

— Опять вы? — прошептал он. — Я уж думал… ну… всё. Дела закончены.

Фигура повернула голову. Пустые глазницы сфокусировались на нём.

— ПРОВЕРКА ДОКУМЕНТАЦИИ, — голос, как всегда, прозвучал прямо в черепе, беззвучный и окончательный, как удар молотка судьи. — ОСТАТОЧНЫЕ ЯВЛЕНИЯ.

— Ясно, — Проныра нервно поставил кружку на стол. Она прилипла. — Остаточные… Понятно.