СКРРРЖЖЖ.

Его работа была сделана. Или, точнее, она отменила саму себя.

Он смотрел на спящего Проныру. В его сознании, если это можно было так назвать, не было эмоций. Был лишь поток аналитических данных, которые отказывались сходиться в стройную картину.

ЗАДАЧА: ЛИКВИДАЦИЯ НАРРАТИВНОЙ АНОМАЛИИ.

ОЖИДАЕМЫЙ РЕЗУЛЬТАТ: ХИРУРГИЧЕСКИ ТОЧНОЕ УДАЛЕНИЕ ВСЕХ ПАРАДОКСАЛЬНЫХ ВЕТОК РЕАЛЬНОСТИ ПУТЁМ ПРЯМОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА. ПОРЯДОК, ВОССТАНОВЛЕННЫЙ ЧЕРЕЗ ПРИМЕНЕНИЕ СИЛЫ.

ФАКТИЧЕСКИЙ РЕЗУЛЬТАТ: САМОПРОИЗВОЛЬНЫЙ КОЛЛАПС АНОМАЛИИ, ВЫЗВАННЫЙ ПОЛНЫМ ОТКАЗОМ ПЕРВОПРИЧИНЫ ОТ ДАЛЬНЕЙШИХ ДЕЙСТВИЙ.

Победила не сила, а слабость. Не борьба, а принятие. Не шум, а тишина.

ЕГО МОДЕЛЬ ВСЕЛЕННОЙ, АККУРАТНО ВЫСТРОЕННАЯ НА НЕЗЫБЛЕМЫХ ЗАКОНАХ ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ, ТОЛЬКО ЧТО ВЫДАЛА КРИТИЧЕСКУЮ ОШИБКУ. Люди были не просто переменными в великом уравнении. Они были ошибкой округления, которая имела наглость менять весь результат.

Он медленно шагнул к Хронометру. Машина больше не выла. Она тихо и ровно гудела, как довольное животное. Этот звук был… стабильным.

СМЕРТЬ протянул костлявый палец и коснулся медного корпуса машины.

И замер.

Он почувствовал это. Он, как никто другой, чувствовал фундаментальные потоки вселенной. Раньше Хронометр был похож на открытый всем ветрам перекрёсток, где сталкивались миллионы дорог. Теперь он стал дорогой с односторонним движением.

Машина не просто остановилась. Она перекалибровалась.

Раньше она реагировала на волевые импульсы, на акты выбора, на малейшее колебание намерения. Она была настроена на действие.

Теперь… теперь она была настроена на единственное, что осталось. На сознание спящего Проныры. На его покой.

Реальность была спасена. Но теперь её стабильность держалась на душевном равновесии самого нестабильного человека во вселенной. Как только Проныра проснётся, как только он снова столкнётся с необходимостью выбрать, что съесть на завтрак, или решить, в какую сторону повернуть, его привычная, парализующая нерешительность, его внутренний хаос… машина могла воспринять это как новый импульс. И запустить весь этот балаган заново.

Мироздание было починено с помощью очень специфического вида изоленты. И эта изолента могла отклеиться в любой момент.

СМЕРТЬ понял, что его работа не окончена. Она просто сменила профиль. Он перешёл из отдела ликвидации последствий катастроф в отдел круглосуточного технического надзора за крайне ненадёжным предохранителем.

Он медленно повернул голову. Его взгляд, лишённый глаз, но видящий всё, остановился на спящем Проныре. Затем он опустился ниже, на одинокую золотую монету, сиротливо лежащую на полу.

Последний артефакт бесконечных амбиций. И причина всего хаоса, свернувшаяся калачиком на полу.

В пустых глазницах Смерти отражалась вся абсурдная, нелогичная и невыносимо сложная простота мироздания.

Он не произнёс ни слова.

И в этой тишине заключалось его самое глубокое, самое абсолютное… удивление.

¹ Точнее, на Нарративно-Энтропийном Стабилометре модели «Парадокс-7», который Понда собрал сам из старых часов, нескольких алхимических реторт и клетки для хомячка. Хомячок, по его теории, должен был обеспечивать константу биологической непредсказуемости, но он сбежал ещё на прошлой неделе. Эта мысль заставила Понду нахмуриться. Отсутствие контролируемой непредсказуемости вполне могло привести к неконтролируемой. И, что ещё хуже, к потере залога за хомячка.

Первым был холод.

Не звук, не свет, а именно он — холод. Глухой, всепроникающий, методичный, словно каменный пол Незримого Университета решил лично высосать из Проныры всё тепло, какое только осталось после ночи, проведённой на границе небытия. Он лежал на боку, свернувшись в тугой, дрожащий узел, и первая же осознанная мысль была старой знакомой: липкий, тошнотворный ужас. Тело инстинктивно сжалось, ожидая подвоха. Ожидая, что пол под щекой вдруг станет мягким, или горячим, или превратится в ковёр из скользких, извивающихся угрей.

Ничего не произошло.

Пол оставался полом. Твёрдым. Неоспоримым. Холодным.

Проныра сел. Кости хрустнули с таким звуком, будто кто-то ломал сухие ветки. Тишина в зале была не напряжённой, не звенящей, а обычной. Пыльной. Вековой. В такой тишине можно было услышать, как древний жук-древоточец доедает ножку реликтового стула или как где-то под куполом сквозняк гоняет паутину, сплетённую ещё при прадеде нынешнего Архимага.

Он огляделся.

Квантовый Хронометр, ещё вчера визжавший, как раненая валькирия на плохом представлении, теперь издавал низкое, ровное, сонное урчание. Словно огромный, невидимый и очень ленивый кот свернулся клубком внутри механизма и, сыто мурлыча, переваривал съеденные вселенные.

А рядом, на пыльных каменных плитах, лежала его шляпа.

Он смотрел на неё долго. Секунд десять. Может, двадцать. Та самая. Причина всего. Нелепый кусок фетра, ставший катализатором вселенской катастрофы. Рука медленно, с опаской, будто собираясь погладить очень ядовитую змею, потянулась к ней. Пальцы, привыкшие к обману, коснулись старой, истёртой ткани. В голове пронеслось, что шляпа может раствориться, вспыхнуть фиолетовым огнём или, на худой конец, обиженно квакнуть.

Она не квакнула.

Была просто шляпой. Помятой, старой, влажной от сырости. Он осторожно поднял её, повертел, заглянул внутрь. Никаких порталов в другие миры. Никаких звёздных туманностей. Только протёртая подкладка и тёмное пятно от чего-то, что, как он искренне надеялся, было соусом.

Проныра с тихим, вымученным вздохом, который словно шёл из самых пяток, нахлобучил её на голову. Села на своё привычное место.

Словно никуда и не уходила.

Он встал, отряхнул с себя пыль веков и пошёл к массивной дубовой двери. За ней мог быть какой угодно мир. Сияющий город Архимага Джиминиуса. Дымящиеся руины. Всё что угодно.

Он толкнул тяжёлую створку.

И в нос ему ударил запах.

Тот самый. Густой, знакомый, необоримый запах реки Анк. Это была не просто вонь. Это была симфония. Сложная, многослойная партитура, где в верхних нотах играл застарелый ил, в басах гудели промышленные отходы из красилен, а где-то посередине тонкой, щемящей скрипкой плакали несбывшиеся надежды и отчётливо, громко вторила им варёная капуста.

В этом запахе не было ни намёка на парадокс. Ни искусственного привкуса анчоусов. Ни призрачного аромата булочек из другой, лучшей жизни. Это была успокаивающая, родная, честная вонь абсолютной, невыносимой нормальности.

Проныра замер на пороге, втянул воздух полной грудью, и ему показалось, что тугой узел, стягивавший его внутренности последние несколько вечностей, начал медленно, неохотно развязываться. Мир снова стал предсказуемо отвратительным.

И это было прекрасно.

Он шагнул на истёртые ступени. Ботинок издал тихий щелчок, наткнувшись на что-то маленькое.

Проныра нахмурился, не любил сюрпризов. Наклонился. Наверняка камешек. Или пуговица.

Это была не пуговица.

На его грязной ладони, тускло поблёскивая в сером утреннем свете, лежала одна-единственная, тяжёлая, идеально отчеканенная золотая монета. Та самая, что выпала из кармана его двойника-торговца за секунду до того, как тот растворился в небытие.

Последний артефакт ушедшего мира бесконечных возможностей.

Кулак сжался сам собой. Металл был чужеродно-холодным. Как ключ от двери, в которую больше не было ни сил, ни желания входить.

Анк-Морпорк приходил в себя после очень бурной ночки и страдал от коллективного похмелья. Люди двигались медленнее, бросая подозрительные взгляды на знакомые стены. Торговцы раскладывали товар с новой, несвойственной им осторожностью, то и дело оглядываясь, не превратилась ли их репа в окаменевшие гномьи носки.

Воздух был пропитан послевкусием чуда, а это в Анк-Морпорке всегда вызывало нервозность.