После этого письма Лиза стала более задумчивой, а Демид, подозревая, о чём её мысли, принялся узнавать об Империи. Ему и без того было известно немало, но то всё — знания военного, теперь же он хотел изучить государство османов как друг, видя перспективу переселения.

И всё же пока Лиза не озвучила желание отправиться туда, а значит, поиск продолжался. Тем временем они всё ближе становились к столице.

Одной ночью Лиза проснулась с криком. Ей, бывало, снились кошмары — обыкновенно она проживала их молча, привыкши, но не в этот раз.

— Мне снился Петербург… снились жители его — разномастные чудовища, рогатые и зубатые, смеющиеся голосами шакалов и рыскающие по улицам, чтобы найти меня, разорвать на части…

Возвращаться туда было решительно невозможно. Следовало поторопиться с принятием решения, но всё не выходило. Лиза становилась печальнее, а с ней — и Демид. Даже путь в Сибирь не казался им столь удручающим, как дорога обратно.

Очередное недомогание Лизы вынудило их на неделю остановиться в Сургуте. Они сняли мебелированные комнаты для себя и части сопровождающих, другая же часть расселилась по домам местных жителей, что было куда дешевле.

В этот раз Лиза не простыла — чувствовала слабость и тяжело вставала по утрам, а в экипаже её очень быстро укачивало. Свежий воздух и небольшой перерыв должны были с этим помочь, а потому они просто наслаждались мягкими постелями и свежими обедами.

Вечерами на нижнем этаже двора собирались постояльцы и случайные путники: торговцы, путешественники, местные крестьяне. На выходных хозяин приглашал музыкантов, и тогда людей становилось в разы больше, что не нравилось Лизе. Впрочем, в более тихое время она любила спуститься с Демидом и попить чаю у спрятавшейся в углу печи.

Сегодня их излюбленное место отчего-то было занято — старец в тёмном халате что-то воодушевлённо рассказывал слегка нетрезвому местному. Демид хотел было вернуться в комнату, но Лиза направилась к соседнему столу — за день четыре стены ей опостылели. Запах кислых щи, хлеба и клюквенного компота заставили тошноту и головную боль отступить.

— И что ж, почтенный, прям-таки ножом ваши ткани не порезать? Не бывает такого! — мужик медленно покачал указательным пальцем перед носом старика.

— И правда не бывает, — тихо рассмеялся тот. Речь его, с излишне мягкими звуками, да и внешний вид, выдавали в нём иностранца. — Сказки всё это. Но вот про щёлк, про щёлк истину говорят — он что живой, в нём свет играет и тени пляшут. А какой у нас плов — всему голова!

— Хлеб всему голова! — не согласился местный. — А плов этот ваш — что за диво?

— Сначала мы жарим зирвак — нарезаем курдюк, туда мясо пожирнее, там и лук, моркови, жарим до золота — такие запахи стоят! Потом всё рисом, бобы ещё положим — водой заливаем. Специй, конечно — море, но особо — зира. Казан-то такой бывает, большой такой, что на сотню щеловек хватает — и не голодный после никто. Да и хлеб у нас есть — всякий, только что нам один хлеб?

— Откуда он, как думаешь? — шепнула Лиза. Демид только плечами пожал, продолжив подслушивать.

— Эк ты, старик, место своё любишь! Да и мы своё — у нас ваших пловов не водится, зато щи! Вона какие! — он ударил ложкой по своей уже пустой тарелке и встал. — Интересный ты, да пора мне — жинка орать будет, что поздно опять.

— Доброго пути тебе, — старик встал, прощаясь, и оказался совсем невысокого роста. Мужик же, похлопав его по плечу, поплёлся на выход.

— Простите, почтенный, — обратился к иностранцу Демид. — Откуда вы родом?

— Из славной Бухары, — старец почтительно кивнул. Демид не видел лица Лизы, но точно знал — глаза её загорелись.

— Можем ли мы с женой предложить вам наше общество? Мы хотели бы больше узнать про Бухару.

Старец, очевидно, и не заметил Лизу поначалу.

— Как чудесна скромность, которой Аллах наградил женщин, — старец улыбнулся, но больше на Лизу не смотрел. — Я буду рад разделить стол с мужчиной, что знает о чести, и женщиной, что ведает о своей ценности.

Лиза кивнула, ничего не сказав, а Демид заинтересовался. Он помог жене встать, и они вместе пересели к бухарцу.

— Я согласен с вашими утверждениями, но отчего вы заговорили об этом? Честь, ценность?

— Покрывало твоей жены напоминает мне о родине. Воистину, скромность — это украшение верующего, а женское покрывало — знак её чести. Раньше подобное могли позволить себе лишь женщины высших сословий. Вы ведь дворянских кровей? — Демид кивнул. — Аллах сказал: «Опускайте взоры свои и оберегайте целомудрие своё», и вы оба — славно следуете этому завету.

— Господь определил это каждому верующему, — тихо проговорила Лиза. — Наказал каждому посланнику передать об этом их общинам, и так — со дня сотворения земли.

— Как отрадно слышать речь знающего, — старец почтительно кивнул. — Что же вы хотите услышать о Бухаре?

— Всё, — Лиза, переполненная эмоциями, прижала руки к груди. В этом худом, крохотном старце она увидела что-то родное. Он словно бы отражал вековую историю и мог поведать ей столько неведанного доселе, что становилась даже страшно от того, как мало Лиза прожила в сравнении с его годами, как мало она видела и как мало знает.

— Ах, Бухара!.. — воскликнул он. — Мать мне, и сестра, и дочь — живая, прекрасная своими днями, но ещё красивее — ночами. Как много сердец бьётся в ней, как много улиц рассекает её словно вены — тело, как шумны её площади!

В каждом его слове было столько любви, что Лиза ненароком вспомнила родной Кавказ. Кажется, её любовь и в подмётки не годится той, что испытывал старец. Он рассказывал о языках, на которых говорят в Бухаре, о товарах, какими там торгуют, о книгах, которые пишут их учёные, о десятках институтов — для мужчин и женщин, о медицине, которая во многом опережала весь мир. Но особенно благоговейно он рассказывал о мечетях, по его словам столь красивых, столь искусно расписанных, что каждый раз ты находишь в её узорах что-то новое.

— Но ведь то можно сказать о Стамбуле, Ташкенте, Казани… — Демиду было интересно, что скажет старец на это. Лиза же возмущённо стукнула его под столом.

— Но могут ли они похвастаться тем, чем Бухара? — загадочно и довольно протянул бухарец.

— Чем же?

— В Бухаре хранят знания тысячелетий!

— Как же это? — Лиза затаила дыхание. Казалось, старец знал, что она хочет услышать и затрагивал самые чувствительные струны её души.

— Бухара полна домов, что больше дворцов султанов, но живут там не люди — книги!

— Библиотеки? — осторожно, не желая обидеть, уточнил Демид.

— Они! Туда приходят ищущие знания, там открывают уроки — учат астрономии, медицине, философии, но главное — религии. Мы называем это медресе.

— И туда может прийти каждый?

— Всякий — бедняк, богач, ребёнок, взрослый. Для женщин в Бухаре открыты дома без мужчин, чтобы не смущали разумы друг другу.

— А что за книги в этих библиотеках?

— Есть печатанные брошюры последних десятилетий, но есть — и манускрипты, древнее которых не найти по всему миру. Эти книги помнят руки великих учёных.

Демид смотрел на сжатые кулачки жены, понимая, её сердце уже там — среди тысячи книг, под сводами загадочных медресе.

Когда они вернулись в комнату, Лиза, перенасытившись разговором, тут же уснула, а Демид не смог, продумывая их дальнейший путь. Он вновь спустился вниз: старец всё ещё сидел у камина и поприветствовал его, как старого друга.

— Как нам попасть туда? В Бухару?

Они говорили до самого утра. Спустя час после рассвета в постоялый двор прибыл почтальон, передав хозяину письма.

— Тут вашей жене.

Письмо было для Лизы. Попрощавшись с бухарцем, Демид вернулся к себе. Лиза уже не спала и тут же прочитала письмо. Цыкнула.

— Что там?

— Мы едем в Бухару.

Демид улыбнулся. Ему было приятно осознавать, что он хорошо знает свою жену — за эти годы не полностью, но смог её разгадать.

Письмо же было от Витьки — он писал редко, но всегда по делу, докладывая барыне обо всём самом важном. Новости были нерадостными.