С каждым днем все сильнее сказывалось переутомление. Время, время, время подгоняло меня на протяжении всей экспедиции. Скорее бы выйти из леса! Не потому, что я не любил лес или не интересовался им, — одна только эта экспедиция на годы обеспечила меня материалом для исследований, но на этот раз пребывание в дебрях затянулось, а я не мог ограничить лесом свое существование! Меня тянуло в центр моего привычного мира — не в Джорджтаун, и даже не в Вест-Индию, а в Европу. Мне нужно было увидеть свой дом, подвести итог пройденному пути и обдумать задачи на будущее.

Над нами летали попарно ара — длиннохвостые, с короткими, точно обрубленными крыльями. Одолеваемые любопытством, они сворачивали со своего пути к нам, потом летели дальше. Я завидовал им, мечтал о крыльях, чтобы взлететь над зелеными куполами. Мысленно я переносился в места, которых не видел много лет. Вспоминал Альпы, вид с одной из вершин Юры, белые зубцы вдоль всего горизонта… Париж, звуки музыки в студенческом клубе, табачный дым, веселье… Но вот опять — Кассикаитю, и я стою на длинном стволе, через который надо перетащить лодку.

На одном из водоскатов нам встретились две каменные глыбы с рисунками. Мелкие борозды, вероятно выбитые ударом камня, образовали очертания человеческой фигуры и четвероногого существа, похожего на жабу; рядом помещались непонятные значки и закорючки.

— Кто это вытесал? — спросил я. — Тарумы?

— Нет, — ответил Марк, — это сделали еще до них. — Говорят, что это вытесано женщинами.

Тимехри — так называют здесь наскальные изображения, или петроглифы, — очень часто встречаются на порогах гвианских рек; порой их можно видеть и на суше. Некоторые кажутся вытесанными совсем недавно, однако никто не может (или не хочет) объяснить, кем они сделаны и что означают. Большая часть петроглифов — явно древнего происхождения. Их узоры не имеют ничего общего с современным местным искусством, хотя на некоторых изображены люди в венцах из перьев, похожих на те, что индейцы носят и поныне. Этнографы предполагают, что наскальные изображения предназначались для ориентировки. А может быть, это пограничные знаки? Или летопись битв и охоты? Или символы, обозначающие место сбора племен? Или плод фантазии случайного путника? Наконец, не исключена возможность, что петроглифы имели магическое, ритуальное значение, о котором мы можем только догадываться. Как бы то ни было, древние изображения служат единственным свидетельством жизни давно исчезнувших народов.

Уже смеркалось, когда мы увидели впереди сложенный из камней причал и вытащенную на берег лодку; чуть поодаль рос молодой лесок.

— Лодка Чарли! — воскликнул Марк.

Одновременно на тропе показался сам хозяин. Он находился в своем лагере, в полутора километрах от реки, когда услышал гул мотора, и поспешил к берегу.

Приятная неожиданность! Мои спутники принялись наперебой рассказывать о наших приключениях; я же мог думать только об одном:

— Где волы?

— Какие волы? Никаких волов нет!

Волы не пришли…

Я чуть не расплакался. Теперь о том, чтобы поспеть к самолету, не могло быть и речи. Последние силы покинули меня, я не мог даже собраться с мыслями, чтобы найти какой-нибудь выход…

Безил и Чарли о чем-то совещались; спустя несколько минут Безил повернулся ко мне, широко улыбаясь:

— Чарли говорит, что завтра придут его собственные волы, — сыновья приведут, чтобы забрать балату. Он одолжит волов нам, и все будет в порядке.

Я облегченно вздохнул: кажется, мне все-таки сопутствует счастье!

Рано утром я первым делом справился о волах. Они еще не пришли; оставалось набраться терпения и ждать. Я бодро приступил к изучению окрестного леса, потом занялся бухгалтерией, однако к двум часам вся моя энергия улетучилась. Я слонялся, как потерянный, не находя себе места, карабкался на прибрежные утесы, наконец сел в лодку и отправился вместе с Безилом и Сирилом вниз по течению осматривать петроглифы. Натерев камень соком ямса, мы добились того, что изображения проступили совсем отчетливо; затем вернулись в лагерь, и я сел за дневник.

Попозже я спустился к реке. В центре сильно обмелевшего русла торчали камни, словно развалины готического замка. Я улегся в заводи за ними и пролежал там довольно долго, после чего вылез, освеженный, из воды и послал Марка в лагерь узнать, пришли ли волы. Час спустя он вернулся с отрицательным ответом.

Чтобы застать самолет, нам нужно было выйти не позже завтрашнего дня. Я лихорадочно принялся отбирать необходимое имущество, решив, если волы не появятся, идти ускоренным маршем до Люмид-Пау, а остающееся снаряжение отправить в миссию — все равно кому-нибудь придется возвращаться туда, вернуть лодку. Моя собственная ноша составила около тридцати килограммов — тяжело, и особенно тяжело будет в саваннах, под лучами палящего солнца, но я был полон решимости выдержать все.

А в сумерках явился Чарли: сыновья привели волов в лагерь и теперь отдыхали. Завтра утром они будут у реки.

Я горячо пожал ему руку.

— Чарли, — сказал я, — ты построил нам лодку, а теперь даешь волов. Без тебя мы бы ничего не сделали! Большое, большое тебе спасибо!

Вскоре началась погрузка. Часть вещей — ящик с мотором, пустые канистры, образцы древесины, взятые по пути сюда, — нужно было доставить в миссию и дальше, на Ганнс-Стрип. За это взялись Гебриэл и Марк. Они поработают у миссионеров, а потом очередной самолет доставит их домой на Люмид-Пау. Об этом я договорился заранее.

Я спросил Чарли, не хочет ли он тоже вернуться в миссию.

Чарли ответил отрицательно: если он там появится, его еще заставят остаться работать — разве откажешься!.. А у него есть дела поважнее: он уже давно не был у себя дома, в саваннах, пора сходить туда, навестить свою вторую жену, осмотреть дом и поля. Но, добавил Чарли, со мной он готов работать в любое время, потому что я хороший начальник.

Я еще не утратил восприимчивость к лести и расплылся в довольной улыбке.

Когда я завтракал, появился Чарли с одним волом.

— Это в ваше личное пользование, — перевел Безил. — Остальные волы принадлежат сыновьям, а они как будто не соглашаются дать их вам. Ничего, скоро согласятся.

Иными словами, они набивали цену. Это меня взорвало. В мгновение ока все вещи были упакованы и сложены возле лодки: пусть знают, что я скорее отправлю все в миссию, чем поддамся на шантаж.

Очевидно, моя решительность произвела должное впечатление. Через час появились сыновья Чарли, и я был приятно удивлен их предупредительностью и покладистостью. Станислав и Роберт были очень похожи друг на друга: широкие улыбающиеся лица, острые подбородки, темные, почти сросшиеся брови. С первых же слов братья мне понравились; цена, которую они назначали за пользование волами, была вполне приемлемой, и, кроме того, они просили оплаты только за один конец, до саванн. Получалось, что доставка груза обойдется мне дешевле, чем если бы пришли волы, которых я заказывал. Я устыдился своей горячности. Хотя, кто знает — может быть, именно она сделала сыновей Чарли такими сговорчивыми.

Всего волов было шесть — два черных, два коричневых, один с черными и рыжими полосами, и один пятнистый, черно-белый. Это были могучие, ростом по плечо погонщикам, животные, одни с обычными верховыми седлами, снабженными остроумным креплением, которое упрощает расседлывание, другие с деревянными вьючными седлами, с крестовидными луками в обоих концах.

Сгорая от нетерпения — в нашем распоряжении оставалось менее четырех дней! — я сидел на берегу и смотрел, как навьючивают волов. Нужно было равномерно распределить вес и уложить все так, чтобы ничто не выдавалось, не задевало деревья, не натирало шкуру и не раздражало животных. Снова и снова примерялись мешки и свертки то на одно, то на другое седло; наконец в полдень мы выступили, и сразу же три вола ринулись в чащу, пытаясь сбросить вьюк.

Сыновья Чарли с криками бросились в погоню.