Мы не прошли и получаса, когда увидели идущих нам навстречу индейцев. Их было двое: один, высокий, с выкрашенным в темно-красный цвет добродушным лицом, нес в руках бананы и маниоковые лепешки; второй, небольшого роста, худой, энергичный, шел легко, грациозно, словно танцовщик, неся чашу с напитком. Завидев нас, он сделал величественный приветственный жест.

Они вышли с дарами, чтобы завлечь нас дальше. Мы поздоровались и сели вместе перекусить.

В лице того, что пониже, в его фигуре и движениях было что-то необычное. Курчавые взъерошенные волосы, четкий орлиный профиль, огромные сверкающие глаза — поэт, да и только![65] Ему бы скинуть лет тридцать да надеть манишку с бабочкой — и он был бы вылитый Шелли в его оксфордский период.

Пока мы беседовали, он несколько раз внимательно поглядывал на меня, склонив голову набок. Сила духа — вот что прежде всего почувствовал я, познакомившись с Фоимо. В Кваквэ — это был он, брат Фоимо, третий тарума, — меня поразил на редкость твердый ум, светившийся в его спокойном взоре.

Мы поднялись опять, и он зашагал впереди все с той же восхитительной легкостью и грацией.

Нигде не было видно следов ночного урагана; даже с гребня холма, проходя через поле, мы не заметили ни одного поваленного дерева. Впрочем, в таком густом лесу легко мог затеряться самый неистовый вихрь.

Глядя, как Фоимо, Кваквэ, Фоньюве, Япумо, Икаро бегут вперед по тропе, я ощутил вдруг острый прилив счастья. Ну до чего же я близорук: настолько погрузился в заботы, что совершенно забыл о радостях жизни!

До меня вдруг дошло, что наше посещение — радостное событие в жизни мавайянов! Оно и понятно — вспомните, в какой изоляции они жили. Нас обольстили и вели на показ своим друзьям и родным, точно бродячий цирк: белого человека — до сих пор его видели только двое тарумов и вождь — и черного человека, Чарльза Тэннера, представителя еще более поразительных созданий, о которых ходили самые невероятные слухи.

И вот мы, явление не менее здесь редкое, чем комета, приближаемся к деревням мавайянов. Скоро все то, о чем они только слышали, предстанет перед их взором. Не удивительно, что мои спутники так счастливы! Не удивительно, что они не жалеют красок, рассказывая об угощении и плясках, расписывая замечательные изделия, сулят мне встречу с саваннами и БОЛЬШУЮ деревню.

Лес поредел. Низкие холмы сменились заболоченной низиной, болота — недавно засаженным полем. Вот укрытие для охотников — шалаш у тропы, в котором может устроить засаду человек с луком и стрелой. Затем мы вышли к речушке и услышали вдали лай. Кваквэ предложил сложить здесь ноши и разбить лагерь. Пока мы умывались и приводили себя в порядок, индейцы обновляли свои узоры, Кваквэ пошел вперед известить о нашем прибытии.

За полем площадью гектаров пятнадцать, где на почерневшей земле со свежими следами пала лежали серебристые стволы, местность повышалась, и с гребня небольшой гряды мы увидели в дали голубой горный купол. Дальше тропа вела в заросли, заплетенные стеблями с яркими сине-фиолетовыми цветками[66]: здесь нас снова встретил Кваквэ. Он исполнил на своей флейте приветственную мелодию, наши флейтисты ответили ему.

Мы вступили в деревню под аккомпанемент оглушительного лая. Строения сильно отличались от тех, что мы видели раньше, их окружала чисто выметенная гладкая площадка, за которой начинались огороды.

Жители деревни, собравшись в кучу, тихонько переговаривались. Япумо представил меня и моих спутников вождю, своему деду. Я занял место рядом с вождем; все — мужчины, женщины и дети — по очереди подходили к нам знакомиться. Я каждому пожал руку, даже самым маленьким, облаченным лишь в алые серьги. После меня они поздоровались с остальными участниками экспедиции.

Наблюдая эту сцену, я думал о том, как приветливо и сердечно мавайяны выполняют роль хозяев, принимая как друзей и равных совершенно чужих им людей. Никакого намека на сдержанность, которая отличала нашу первую встречу с ваи-ваи, или угрюмое безразличие, присущее индейцам, еще ближе познакомившимся с «цивилизацией». У местных жителей были свои законы поведения. Они держались естественно, непринужденно, без излишней торжественности, но с достоинством и изяществом. Трудно было представить себе более совершенную учтивость. Рядом с этими опрятными, красиво раскрашенными людьми я почувствовал себя бродягой — в зеленой рубахе и коротких штанах, в тапочках, бородатый…

На землю перед нами поставили четыре глазированных кувшина темно-коричневого и красного цвета с узором из черных полос и зигзагов. Кувшины пошли по кругу; первый я чуть не уронил, когда подошла моя очередь, до того он оказался тяжелым. Каждый кувшин вмещал более ведра жидкости.

Сначала мы отведали густой напиток красного цвета, приготовленный из ямса. От голода у меня подвело живот; уже несколько дней я почти ничего не ел, а мяса совсем не видел. Последовали еще напитки: нечто вроде бананового сиропа, ананасный сок и сладкая освежающая смесь сока тростника с маниоковой мукой. Затем нам подали сильно наперченное тушеное мясо; я прилежно макал маниоковые лепешки в соус, и вскоре восхитительное ощущение сытости овладело мной.

Как только мы приступили к трапезе, жители деревни занялись своими делами, предоставив нам свободно разгуливать кругом и возвращаться, когда захочется, к мискам; старая индианка следила за тем, чтобы они оставались полными.

Деревня состояла из двух строений. Главное, в которой жило шесть семейств, было круглое, с низкой конусовидной крышей — словно огромная соломенная шляпа на подпорках. В отличие от домов ваи-ваи и тарума строение было открыто со всех сторон, оно казалось более легким и приятным для жилья. Очаги располагались по краям (в центре крыши не было дымохода); нары были невысокими, так что собаки могли выглядывать из-под застрехи наружу. С одной стороны к дому примыкала пристройка, в которой на широких полках из жердей сидели обезьяны и две собаки.

Конструкция жилища свидетельствовала, что люди, его построившие, чувствовали себя в большей безопасности (от соседей, животных и злых духов), нежели, скажем ваи-ваи. Это впечатление как будто подтверждалось тем, что дом оказался необыкновенно старым. Все балки внутри были покрыты твердым блестящим слоем копоти, таким толстым, что нож не сразу добирался до древесины. По моим расчетам, строение было возведено лет двадцать-пятьдесят тому назад; вообще же прилегающая местность, если судить по тем заброшенным полям, которые мы видели по дороге, была заселена уже на протяжении многих поколений, возможно, сотни лет.

Второй дом, предназначенный, по-видимому, для гостей, отличался меньшими размерами, в остальном же был копией первого, если не считать того, что часть крыши, напоминающая формой сектор круга, была приподнята, и в центре помещения получилась открытая сверху площадка, где работали в хорошую погоду. Тут стояла небольшая прямоугольная рама, на которой кто-то ткал из хлопчатобумажных нитей мужскую набедренную повязку. Рядом размещались приспособления для переработки маниока.

Кроме этих двух домов, в деревне было много шалашей. В них хранились корзины и горшки (до одного метра и более в поперечнике), а также прямоугольные рамы, на которых высыхали приготовленные для нас в огромном количестве круглые лепешки из маниока.

Индейцы накопали целые горы корней маниока, и женщины прилежно готовили еду. Трудно представить себе, как и когда было открыто применение этого корнеплода, который стал основным продуктом питания в тропической части Южной Америки; дело в том, что маниок сильно ядовит: его сок содержит синильную кислоту. Чтобы удалить сок, клубни сначала натирают, полученную массу просеивают и насыпают в длинные плетеные мешочки, которые развешивают на балках. Затем в петлю в нижнем конце продевают палку и тянут так, чтобы выжать весь сок из массы. После этого почти сухую муку просеивают снова и на керамических сковородах пекут белые лепешки. Ядовитый же сок, много раз прокипяченный, превращается в отличную густую приправу темно-коричневого цвета — индейцы добавляют ее ко всем мясным блюдам.