Алексей уже в открытую, от души, рассмеялся:

— Ага, к родственным чувствам взываешь? — и прибавил с нарочитой строгостью: — Нет, сестреночка, я бациллами семейственности не заражен. Я, знаешь, по совести тебе скажу: попробуй поработать подручным. Дерзай!

— Значит… значит, ты веришь в меня? — растерялась и обрадовалась Оленька.

— Да отчего ж мне не верить в тебя, если я поверил в твоих однолеток!

У проходной — новая встреча.

— Здравствуй, Анка… Анна Иннокентьевна! Какими судьбами на «Красном Октябре»?

— Неувязка вышла с корпусами для танков, вот меня и послали к краснооктябрьцам.

— Может, моя помощь требуется?

— У тебя, Алеша… У вас, Алексей Савельевич, и без того дел наберется. Уж я как-нибудь сама устрою головомойку здешним недотепам.

— Узнаю прежнюю Анку Великанову!

Они почти столкнулись у проходной и теперь, желая преодолеть взаимную неловкость, искали нужный тон в разговоре после долгой отчужденности, которая началась, пожалуй, еще с первомайской вечеринки. Но тон, помимо их желания, был уже найден — тон сугубо деловой, исключающий малейший намек на близкие отношения.

— Что вообще нового на Тракторном? — Алексей решил усилить и резким вопросом, и нахмуренным лбом именно деловой характер встречи. — А то я, знаешь, уже с неделю не могу вырваться к вам: замотался…

— Особенно нечем порадовать секретаря обкома. — Анка иронически улыбнулась, как бы еще внутренне сопротивляясь принятому тону. — Да, да, ничего утешительного, Алексей Савельевич! Государственный Комитет Обороны требует увеличить выпуск средних танков, «тридцатьчетверок». С начала войны к Тракторному приписали почти двести поставщиков так называемых «покупных деталей». А где сейчас многие из этих поставщиков? На колесах. Их дороженька — на восток, в глубокий тыл. Вот мы и мучаемся: сами налаживаем выпуск недостающих деталей.

Хотя Анка говорила о печальных делах, та внутренняя сила душевной бодрости, которой она, видимо, зарядилась в комсомольские годы, давала себя знать и сейчас. Разговаривая, Анка жестикулировала, резко встряхивала головой; ее синие холодноватые глаза остро взблескивали, тонкие ноздри сухощавого носа раскрылялись, а губы подергивала все та же ироническая, так и неукрощенная улыбка. Ведь она сполна сознавала себя человеком лишь во время самых жестоких испытаний на физическую и нравственную прочность, — уж это-то хорошо знал Алексей Жарков!

— Между прочим… — проговорил он сурово, чувствуя, что любуется Анкой и даже не прочь перенять ее душевно-здоровую бодрость. — Между прочим, у Тракторного могут найтись надежные кооператоры совсем рядом. Ведь те самые «покупные детали» вполне возможно изготовлять на сталинградских предприятиях.

— Да, обстоятельства подсказывают именно такое решение, — кивнула Анка.

— Я лично займусь этим делом, — заверил Алексей. — Вообще звони, если в чем нужда будет. Запросто звони. По старой дружбе.

— Хорошо, Алексей Савельевич…

На прощанье они крепко, деловито пожали руки. Война как бы сама собой исключала все личное и вызывала к жизни скрытую теплоту их чисто товарищеских отношений, которые за последнее время были приглушены именно потому, что это личное стремилось излишне громко заявить о себе.

После посещенья предприятий Жарков обычно к тринадцати часам дня возвращался в обком. Однако сегодня, кажется, следовало нарушить твердый рабочий распорядок: давно, очень давно не навещал он родителей, и, конечно, эту сыновнюю забывчивость нельзя было оправдать даже предельной загруженностью на работе.

Прямо от главной проходной Алексей направился по выбитой улочке в конец заводского поселка. Дул резкий верховой ветер с Волги. Иссохшая листва в приусадебных садочках жестко хлопала, звякала; меж заборов плескалась песчаная, пополам с гарью, пыль. И все же далекий голос диктора прорывался сквозь ненастный шум. Алексей стал прислушиваться. По репродуктору сообщали еще одну безрадостную весть: вчера, 11 июля, советские войска оставили Таллин…

Отец с непокрытой лысиной, в тельняшке, копался в саду. Он сопел и покрякивал бодро, совсем не по-старчески, когда загонял лопату в зачерствелый краснозем; но несуразной и даже вызывающей показалась Алексею эта чисто домашняя увлеченность отца теперь, после недоброй вести с фронта.

— Здорово, батя, — буркнул Алексей точно так же, как это делал сам отец в минуту скрытого недовольства. — Небось и до тебя сюда, в затишь, долетают сводки Информбюро, однако ты, вижу, не очень-то унываешь. Усердно работаешь, будто яму фашистам роешь.

Вместо положенной почтительности, в сыновнем голосе явно звучала насмешливая нотка осуждения, и Савелий Никитич, раздражаясь, сам буркнул в ответ:

— У тебя еще есть охота шутить! А мне это проклятое радио все уши прожужжало. Только и слышишь с утра до ночи: оставили один город, отошли на заранее подготовленные позиции… Отключить надо радио — вот и весь сказ! Не нагоняло бы тогда лишней тоски на душу.

— Нет, — возразил Алексей, — надо знать всю жестокую правду. Злее будем.

— Я — стреляная гвардия и правды не боюсь. Но другим-то и запаниковать недолго, если, положим, твой репродуктор на весь поселок орать будет про беду-злосчастье. Да многие и паникуют! Хватили Россию будто обухом по голове. Бьет ее фашист смертным боем, хрустят наши косточки, по всей земле стон идет… И то сказать: разве ж это не великое потрясение для народа! Месяца не прошло, а мы на пятьсот — шестьсот километров от государственной границы откатились. Так вот ты, если такой веселый, и скажи: чем нас допекает фашистская погань?

Давили обвальные слова рассерженного отца, давила дневная усталость — и Алексей медленно осел на дернину, привалился к корявому и могучему стволу яблони. А отец высился над сыном, громадный и суровый, с сердитым, красным, спекшимся лицом, подергивал нервно, нетерпеливо плечами, потом, не выдержав молчания, повторил:

— Отвечай же, партийная власть: чем над нами верх берет фашистская погань?

И ответил сын сквозь стиснутые зубы:

— Моторами, моторами… Нынче, в современной войне, тот и победит, кто лучше моторизовал свои армии.

— Значит, мы того… — отец поперхнулся. — Мы, выходит, оплошали по этой части?

— Как тебе сказать, батя?.. Вначале среди некоторых военачальников наблюдалась известная недооценка моторизации в будущей войне. По старинке хотели воевать, на «ура». Но это заблуждение вскоре рассеялось. В Наркомате обороны состоялось весьма ответственное заседание работников Генерального штаба, военных округов и армий. На заседании выступил товарищ Сталин. Он подверг резкой критике ошибочные взгляды тех военачальников, для которых резвые ноги конницы милее танковых гусениц. Товарищ Сталин сказал приблизительно так: «Современная война будет войной моторов. Они будут властвовать всюду: на земле, в воздухе, под водой. И в этих условиях победит тот, у кого больше моторов и больший запас мощностей».

— Мудрая речь, — одобрил отец, но тут же бросил со своей грозной высоты тяжелые, словно камни, слова: — А все же скажи начистоту: не слишком ли поздно мы спохватились насчет моторов? Не оттого ли и врасплох нас захватили?

— Врасплох? — Сын зло усмехнулся. — Словечко «врасплох» очень, знаешь, удобное для оправдания наших нынешних неудач. Но пусть правда всегда остается правдой! Мы думали о войне. Мы изо дня в день укрепляли обороноспособность страны. Наш народ шел на великие жертвы, лишь бы Красная Армия крепла. Создавались танки и самолеты самых новейших конструкций. А как интенсивно велась подготовка командных и политических кадров! Что ни год, то открывались новые военные училища. Да, мы знали: фашизм — это война, и мы готовились ему обломать стальные зубы тоже сталью, а не каким-нибудь там дедовским дубьем. Предвоенное время было периодом коренных реформ в Красной Армии.

— Тогда почему же нас лупят в хвост и гриву, коли мы такие умные? — безжалостно и, наверно, сам мучаясь собственной безжалостностью, спросил отец о том, о чем на его месте могли бы сейчас спросить тысячи и тысячи советских людей.