Тихая ночь и сладкая, тёплая и прохладная одновременно. Страстью незамысловатой в жилах хмелилась и звенела в ушах Тёмкиным смехом. Шёпотом берёзовых листьев за окном шебуршала и через окна светила ранней зарёй. Каждый неловкий вздох в этой заре растворялся и терялся в песне тёплого лета.

      — Подожди, Тём, — тихо прошептал я и выбрался из-под одеяла.

      Икону на прикроватной тумбочке отвернул лицом к стене.

      И крестик на шее назад перекинул.

***

      С утра я проснулся от тёплого ощущения на правой ноге. Золотистый бархатный лучик пробивался сквозь занавески и приятно обжигал кожу. На второй половине кровати постельное бельё и простынь смяты, никого нет. Тёмка куда-то убежал, в ванную, наверно.

      А в квартире так спокойно-спокойно, свежо и прохладно, всё какой-то приятностью наполняется. Занавески совсем тихонечко колышутся на ветру, балкон открыт, и дверца еле заметно покачивается и блещет в глаза солнечным зайчиком. А во дворе мелочь детсадовская вопит, смеётся, визжит, а воспитательница на них орёт. Дорога иногда машинами шелестит, редко совсем, а потом опять смолкает.

      Тишь и гладь утреннего двора. Двора, который скоро, дай бог, моему сердцу станет родным.

      Первым делом рука на прикроватную тумбочку упала, попыталась кольцо в пакете нащупать. А кольца не было, только икона Виктора и смятые фантики от жвачек лежали и мелочи несколько ржавых монеток.

      Ни кольца нет, ни пакета.

      Я вскочил с кровати и стал шарить по полу, рукой под кровать залез, фонариком на телефоне посветил, за тумбочкой всё проверил. Нигде кольца не было. Мистика какая-то паскудная.

      — Тём! — крикнул я на всю квартиру и посмотрел в сторону ванной.

      И никто мне не ответил.

      — Тём, ты тут?

      И опять тишина, только шелест ветра с балкона и звонкий детский смех за окном.

      Я надел шорты и зашагал по старому истоптанному ковру в сторону ванной. Дверь приоткрыта, свет не горит. Щёлкнул выключателем и внутрь заглянул.

      Никого.

      Плитка старая, белая, где-то разбитая, где-то с плесенью. Батареи холодными крашенными змеями извивались по стенке, словно железные виноградные лозы. Унитаз тихонько журчал водой из бачка и ржавой полоской у самого слива переливался в свете одинокой лампочки под потолком. И ванна без занавесок, совсем пустая и одинокая, только два шампуня стояли в углу с облезлой старой мочалкой. Не обжито ещё ничего, видно, что только на днях сюда заехали.

      А Тёмки-то нет.

      Я вышел на балкон и обжёгся приятным теплом золотистых лучей. Всей кожей июньское солнце почувствовал, приятно так и уютно сделалось. И сигарета будто бы слаще обычного задымила, будто ярче кончиком своим светила. Не дым ядовитый в безоблачное небо выпускала, а будто волшебный туман невесомыми нитями.

      Туман родного и спокойного лета.

      Так красиво здесь, оказывается, днём. Ночью-то мало что видно, хоть фонари бархатом своим и пылают и улицы, вроде как, освещают.

      А днём совсем здорово. Утром особенно. Листья клёнов и тополей под окном на лёгком ветру шевелились и поблескивали белыми красками в ярком солнце. Воздух жаркий, душный совсем немножко, а ветер его свежестью разбавлял так умело, ласково так морду лизал прохладным дыханием, а потом опять затихал, давал мне согреться в знойных лучах. Потом опять приходил и опять охлаждал. Умный ветер какой, знает будто, когда его ждут.

      И вид за окном такой спокойный, но по-своему оживлённый. Не скучный совсем. Вроде ничего и не происходит, Моторострой лениво, по-летнему просыпается, деревьями шелестит и кустами, хрущёвскими балконами облезлыми ржаво сверкает в лучах июньского солнца, а всё равно есть на что посмотреть. Есть над чем залипнуть с сигареткой в руке, когда на сухих деревянных перилах повиснуть охота и взглядом утонуть в утреннем умиротворении.

      Дети во дворе садика шумят, суетятся, бабульки с тележками и сетками на рынок идут макароны искать на рубль дешевле, мужик какой-то с машиной возле гаража ковыряется, а другой мужик на него смотрит с балкона третьего этажа, волосами на брюхе светит и радуется, наверно, что в такую жару дома сидит, а не под корытом валяется на пыльной земле возле детской площадки. С маслом возиться не надо и с гайками горячими ковыряться не нужно.

      Кольцо. Про кольцо сразу вдруг вспомнилось.

      Я выкинул бычок в окошко и вернулся в прохладу нашей квартиры. Взглядом ещё раз всё важно окинул и тяжело вздохнул. Посеял кольцо и уже не найду, чувство какое-то мразотное вдруг на душе разожглось и оскотинившимся огнём запылало. По башке по тупой врезать себя захотелось.

      — Мам, — вдруг тихо вырвалось у меня, когда задницей беспомощно плюхнулся на кровать. — Помоги найти, а? Ты же видишь, ты же знаешь, где. Дурак, посеял куда-то. Ну помоги, пожалуйста, прошу тебя.

      И шёпот ветра был мне ответом, и гул мотора старых жигулей за окном насмешливо прозвенел.

      Я пришёл на кухню и зашагал по холодному линолеуму к холодильнику. А там пусто, еды совсем нет никакой. Кетчуп старый стоял, майонез, специи какие-то и две картофелины сырые. С Тёмкой вчера весь его ужин спороли, ничего не оставили. Тарелки только грязные и кастрюли в раковине валялись и пятнами с жиром сверкали.

      В комнате тоже еды никакой, только армейский сухой паёк лежал в сумке, и тот трогать нельзя. Для Ромки оставлю, обещал же ему. И так вдруг сожрать этот паёк захотелось, на языке сухой вкус печенья с топлёным молоком вдруг быстро сверкнул.

      Я расселся по-турецки на жёстком колючем ковре и пододвинулся к телевизору.