Для меня было немного непривычной тишина, воцарившаяся на месте недавнего массового смертоубийства- ведь я его запомнил совсем другим, и потому, наверное, ударился в философию. Что-то вроде: “Красная, красная кровь- через час уже просто земля, через два на ней цветы и трава…” Лучше об этом и не скажешь…

Видимо, мой затуманенный взгляд заметил и дю Геклен, и потому окинул было взором поле, но, полагаю, с совсем другими мыслями: оно его особо не взволновало- не первое оно для него, и не последнее подобное,- сколько таких полей он ещё построит. Нда…

Мы церемонно обменялись приветствиями, и дю Геклен- как вызывающая сторона- начал разговор:

- Ваше высочество…- начал было он, но я его остановил, сначала ладонью, а потом поясняющими словами:

- С вашего позволения, мессир, ко мне нужно обращаться- Ваша Светлость. Так принято на моей родине…

- Да? А где…

- За Полонией,- я вежливо улыбнулся такому любопытству- привык уже.- Но мне казалось, что у вас должны быть другие вопросы?

- Да, так и есть…- Бертран вздохнул, собираясь с мыслями. - У меня вопрос- почему вы поддерживаете незаконные притязания Наваррского короля?

- По той же самой причине, по какой вы- французского короля.

- Я правильно понял, что ваша симпатия происходит исключительно из-за денежных вопросов?

Я взял паузу. Перевёл взгляд на медленно несущую свои воды к океану реку, размышляя. Сказать как есть, или придумать отговорку… Снова взглянул на смотрящего тяжёлым взглядом невысокого с бычьей шеей человека- это враг, но враг честный,- и я буду с ним честен. А посему, решив, что оно того стоит, по примеру д’Артаньяна, пошёл на откровенность:

- Не только. Так получилось, что все мои враги относятся к лагерю Дофина и его брата, герцога Бургундского, а друзья (если таковыми их можно назвать)- к противоположному…

- Невозможно поменять лишь относящееся к делам чести, а лагерь всегда можно поменять…

Ну, собственно, я и не сомневался- в этом и состоит философия рутьеров. Но есть один нюанс:

- Насколько я осведомлен: за все годы этой войны дю Геклен ни разу не перешёл на другую сторону.

Он весело улыбнулся:

- Клянусь честью- это так и есть! Но мне и вопросов подобных никто и никогда не задавал.

Понятно. Опять прощупывают пределы моей щепетильности в понятиях чести. Ухмыльнулся в ответ:

- Так и я пока что ничего стоящего не услышал, и, говоря откровенно, ещё месяца три- пока не закончится кондотта-слушать не буду. Вы же знаете, мессир, как мы- рутьеры- к этому относимся: только обман в денежных делах может отвратить меня от нанимателя.

- Так и есть,- кивнул Бертран и, вздохнув, перешёл к другой теме,- Отряд Вашей Светлости до сих пор стоит на поле сражения- планируете ли вы его продолжение? Реванш?

- О, зачем, мессир? Это капталю платили столько, что он безрассудно бросился в сражение, мне-столько- не платят.

Мне и предыдущего раза хватило: до сих пор лазарет забит ранеными, а общие потери превысили семьдесят человек- я таких с Бринье не припомню.

- Хм, зачем же тогда…- задумчиво протянул дю Геклен.

- Затем, что я, мессир, имею сведения о ваших затруднениях в продовольствии!

- Вот как?

Французский командующий смерил меня помрачневшим взглядом и, более ничего не сказав, поворотил коня и отправился восвояси. А я радостно улыбнулся ему вслед: сделай гадость врагу- и на сердце станет легче. Ведь что получается, теперь у него два выхода: немедленно атаковать мой лагерь-с сомнительными перспективами (тем более, что утром к нам присоединились ещё двести англичан), либо бесславно, ввиду заканчивающейся пищи, отступить- в последнем случае получится, что якобы победитель поспешно отступил с поля боя. Это точно победитель? В будущем, вероятно, оценили бы именно так, но не забывайте, что здесь- в средневековье- другие критерии оценки. И не последний из них- за кем осталось поле боя…

На следующий день, едва встало солнце, мы стали свидетелями бесславного ухода французской армии в Вернон. Очевидно, Бертран дю Геклен решил не испытывать судьбу, с сомнительными шансами на успех атакуя нашу чересчур ершистую мини-крепость. Удовлетворился не таким уж и малым- победой над наваррской армией сеньора де Грайи, капталя де Бюш. Безусловно, по поводу этого отступления будут инсинуации, различные толкования, но, насколько я его понял, плевать он хотел на чужое мнение, главное, что он полагает победой. Захвачен главный наваррский штандарт, взят в плен командующий- у французов есть повод для радости.

Я, естественно, с ними не соглашусь, как, наверное, и многие из их противников, но если быть объективным, то это победа Бертрана дю Геклена. Не над моим отрядом- тут ему постараться нужно, попотеть, но над Наваррой и её союзниками.

И пока таял пылевой туман за уходящими французами, думал, что предпринять. Остановился на мысли вернуться в Эврё, а далее- видно будет…

-----

Замок де Люньи. Июнь 1364 года

Дверь её покоев отворилась услужливым Жаком Слизняком, и в комнату вошёл монах, или человек, благодаря наличию сутаны и тонзуры, выдававший себя за него. И слуга, и вновь прибывший одновременно склонились перед ней, продемонстрировав угодливые улыбки, показавшимися настолько мерзкими, что Маргариту, даму де Люньи, внутренне передёрнуло.

Спрашивается каким ветром надуло Слизняка в замок де Люньи- попутным, конечно же. В последнее время, как упомянутый человечек заметил, что стал лишним в окружении принца, и ему перестали доверять, так и начал искать этот самый “ветер”. А после неудачного мятежа, когда господин подыскал ему замену- некоего Антуана (сынок одного из облагодетельствованных купцов из Турню)- это стремление только усилилось.

Слизняк, чувствуя, что над головой сгущаются тучи- будто бы по причине языка без костей (что он с негодованием отвергал), принялся искать другие возможности, желая снова стать полезным,- терять “хлебное” место очень не хотелось. И тем более не хотелось- при одной только мысли спина покрывалась холодным потом- брать снова оружие в руки и вставать в опостылевший строй,- он уже давно для себя определился, что это не его стезя.

Кто ищет- тот всегда найдёт: едва Его Светлость убыл со своими головорезами на север, Слизняк нашёл способ попасть в историю. Я бы даже сказал- вляпаться… На него вышел некий бенедиктинский монах по имени Трюдо- как он сам представился- и предложил поучаствовать в интриге, уверяя, что будет та не во вред принцу, а вовсе даже наоборот- пользу огромную принесёт. И делать-то почти ничего не надо, как только свести этого Трюдо с дамой де Люньи в удобное для последней время, то есть тет-а-тет,- ну, вы понимаете почему. Какая может быть польза Его Светлости от того, что за его спиной кто-то и о чём-то будет договариваться, Слизняк не подумал. Он вообще старался думать как можно меньше, полагая это излишним и вызывающим головную боль, предпочитая полагаться более на инстинкты, которые- в отличие от мыслей в голове- редко вступали в противоречие с его тонкой душевной организацией,- и в тот момент они подтолкнули на согласие, в надежде воспользоваться шансом вернуть полагающееся ему по праву- как он считал- место возле принца. А, быть может, и достичь большего…

Похлопотав же перед благородной дамой де Люньи, отъехавшей в свои владения тотчас вслед за убытием принца, с просьбой об аудиенции представителю неких бургундских знатных семейств, он совершенно не подумал, что это может сеньоре не понравиться. Очень сильно, с неприятными последствиями для него- вплоть до летальных… Так бы и случилось, но…в данном случае так совпало, что Маргарита сама желала примирения с теми, от кого себя никогда не отделяла.

Она была благодарна, конечно, принцу за помощь и поддержку, но будущего в этих отношениях совершенно не проглядывалось. Его Светлость по-прежнему не желал принимать истинную веру, оставаясь схизматиком- на что постоянно упирал отец Бартоломео во время исповеди, намекая на недостаточную самоотверженность в вопросах веры, что, кроме всего прочего, ставило крест на всех её матримониальных надеждах. Поставив на роль вечной любовницы, что в рамках её воспитания означало определение в категорию падшая женщина. Упёртость принца в вопросах веры- в её понимании- отдаляло их обоих от привычного ей дворянского общества, создавая условия вечной войны. Ей казалось- и этот мираж искусственно поддерживался исповедником- что только вопросы веры стоят между принцем и бургундской знатью. Не такого она хотела…