Косые вечерние лучи пронизывают лес до последней потайности. И горит в солнце каждый ствол, ветка, каждая мшистая кочка.

На поле — Тишь Великая. Склоненные колосья. Благодать неправдоподобная. А что же я тут? Что отведено мне в этот час?? В этом часе?

Вот Инкины полянки… Сотвори чудо, Господи! Сотвори чудо…

Но не достоин я чуда. И как же смею просить о чуде, если даже безгрешная птица — дикий лебедь — обречен на ту же муку, что и я…

И есть же кто-то, кто своей радостью причастен Радости земли в этот час. Но мне день этот, чистый, прозрачный и синий, — как глаза Инны, наполненные слезами…

30 августа.

Суббота. Утром уехали Журавские. Сходили с Колей на море: шторм… море кипит, рвет ветер, пляж под водой почти до скамеек. Дома обедали вчетвером. В доме необычно тихо, тепло, пустынно.

А в Инкин домик вместо Андрея Митроф. уже вселились Павловы… Наглядность пустоты сжала горло. Взял партитуру и прослушал «Поцелуй феи» Стравинского. Удивительное произведение: поражает, как никто его до сих пор толком не понял!

Вечером ужинали у Веры Михайловны Павловы. Была водка, и было нудно.

31 августа.

Воскресенье. Утром явилась Лида, будет стирка. Сбегал в аптеку, заглянул к Рабиновичам. Солнце, но очень холодный, пронзительный ветер. Дома застал переполох и разгром своей комнаты. Все, включая матрац, развешано на дворе: Лида обнаружила в моем белье лосиных мух — «вшей», как она их называет. Чувствую себя плохо: вялость и какое-то странное безразличие. Еще ночью, проснувшись, как обычно в Инкин час, подивился своему тихому равнодушию. Лег подремать. Потом заставил себя заниматься Салмановым. Только проснувшись с небольшим ознобом от послеобеденного сна, понял, что нездоров: видимо, продуло вчера на море.

В 5 часов все-таки отправился к Рабиновичам, чтоб показать им далекий лес.

По мере того как шел и дышал, стало бодрее и теплее на сердце.

Помогли, конечно, Иннины местечки… Ведь все вокруг — ее. И лес, и дорожки. С тихой полнотой души показывал Ирине и Коле Иннины владения. Дошли до моей старой елки. На обратном пути глянул на меня с дальнего просека заветный столбик…

1 сентября.

Понедельник. В 8 часов пошел проводить Рабиновичей.

Тяжелые, сизые тучи, резкий ветер, холодные, редкие капли дождя… Вот он — мой горизонт, распахнутый передо мной во всей своей неумолимой ясности, холоде и непреложности.

Много машин проводил я за эти годы и во многих из них уезжал… И всегда была живая боль разлуки и трепет ожидания, и любые проводы обычно вызывали инстинктивную тягу куда-то, «вослед».

Впервые сегодня не было ни боли, ни ожидания, ни тяги… Было нечего ждать, некого ждать… и некуда было стремиться…

Помню, как 2 года назад мы провожали с Инной тех же Рабиновичей. Была поздняя осень. Мы оставались. Никакой «тяги вослед» в нас тоже не возникло. Но мы были горделиво счастливы тогда своим преимуществом остающихся здесь, остающихся в осени, в неприютной, суровой ее красоте, остающихся вместе друг с другом. И ничего, нигде нам было больше не надо.

Дома упрямо изучал Шестую симфонию Прокофьева.

Обед был молчаливый, «своей семьей», как говорит Вера Михайловна. Туговато мне стало здесь: Журавский, Рабиновичи уехали, Светка — услужающая — и та сегодня отбыла в школу, в Нарву…

Наглядная пустота вокруг меня ширится.

А на дворе холод, ветер гудит на чердаке, перед окном мотается клен, только мухи жужжат в комнате. Но ничего, «выдюжу»… К тому же это неплохая подготовка к предстоящей зимовке — к «житию» на Тверской…

Вечером — малый час на море. По горизонту слева виснут ливни; направо — розовеют кучевые облака; прямо — громоздятся пенные валы.

Подняться на сильных крыльях — и лететь на закат, к горизонту!!.

На выходе с пляжа, на тропке, перо чайки. И голосок Инны: «Возьми для Кисанки…»

2 сентября.

Вторник. Проснулся ночью, на часах — 1 час 40 минут…

Понятие «никогда» само по себе способно вызвать страдание. Поэтому эмоции, им вызванные, не могут отражать истинной меры горя, с которым оно бывает связано.

Об истинной силе горя говорит только боль, испытываемая непосредственно от факта отсутствия ушедшего.

Боль, подобная голоду, удушью.

Чувства, связанные с понятием «никогда», обобщенные. «Никогда» — включает опыт утраты вообще.

Как часто путаем мы боль обобщенную (Weltschmerz [мировую скорбь]) с болью непосредственного горя, как часто подменяем их — одну другой.

Настоящее горе может только довершаться понятием «никогда», поскольку это понятие несет с собой (привносит) отчаяние ЗНАНИЯ.

Утро, занимался Шестой симфонией Прокофьева и прослушал ее. Потом Сибелиус, Седьмая симфония и «Лебедь».

Вечером были Павловы. На сей раз тепло и содержательно. Ночью играл им «Поцелуй феи» и 3-ю ч. Пятой симфонии Онеггера.

3 сентября.

Среда. Утро голубое. Не работал. Ранний обед: уезжают Павловы. В 5-м часу тихонько по шоссе, навстречу Яше, как когда-то шел встречать Инну с Гусевым. Осень света. День синий, в маленьких белоснежных облачках.

Но нет связи с ним. Нет причастности, даже ощущения Присутствия… Позвал Инну. И вот всему — свой час. И бледная пожухлая былинка, что дрожит и клонится в ветерке, приемля конец свой, празднует конец свой — голубую осиянную неизбежность.

А мое неприятие заключается в том, что я знаю: нельзя, невозможно не принять…

Вместе с Яшей на почту, за папиросками, и круг морем. Вечером читал ему записки. Его: «Грех так звать ее…»

4 сентября.

Четверг. День благословенный. С Яшей в монастырь. Подъем на горку. Высокая обочина дороги со столбами, будто над обрывом в голубое небо.

Подъемы впереди на шоссе, обрывающиеся прямо в синеву неба.

Сжатые поля, скирды соломы, воспоминания былой осенней домовитости.

Все теплее: у монастыря даже ласточки, скворцы.

Главы, кресты монастыря. Вокруг, в благодати, в далях осеннего дня, — уходящие в дымку ярусы лесов.

Но Силуаны нет, уехала. Игуменья [Ангелина] занята. «Придите через 2 часа». Подумалось: «Не судьба. Не угодно все, чего мне здесь хотелось…»

Пошел вдоль монастырской стены за ушедшим в лавку Яшей, чтоб ехать домой. Спросил вышедшую из избушки седую женщину, где эта самая лавка. Зашагал было дальше, как вдруг женщина окликнула меня. С внезапной убежденностью в важности приближающегося мгновения подошел к ней. Вошли в избушку.

«Я — близкий друг Н.А. Вы пришли к ней. Говорите здесь, говорите мне все, что хотели сказать ей самой. Я узнала вас. Минуту сомневалась. Потом подумала: приехал к Н.А. Тяжело. Надо окликнуть…»

В радости и светлой благодарности распахнулось сердце навстречу чудесной этой встрече. А потом была беседа, и в беседе — все, чего ожидал, — и даже больше, чем ждал…

Беседа: всегда молится обо мне и об Инне. Видела Инну в наш приезд сюда в 1962 году. Коснулась самых дорогих для меня черт Инны. Даже легковейности ее волос, синевы глаз.

Сокрушалась моими зовами-заклинаниями Инны: «Вы мучаете ее».

На вопрос: «В тягость ли Инне и радость моей любви к ней?» — ответила, что для «Там», как и для «Здесь», есть худшее и лучшее. Понимающе кивнула, когда сказал, что все противится во мне отказу от зова Инны и надежды ее увидеть, пусть даже ценой осуждения.

— Ведь если даже она придет к вам, вы не будете знать, как поступить с ней. Вы искалечите ее.

— Берегитесь людей, которые пойдут навстречу этим вашим желаниям и дадут вам чуть ли не осязаемое общение с Инной: вы погубите ее.

— Вы имели неповторимое счастье — платите за него. Молитесь за Инну. Молитесь вообще, как умеете. Творите милостыню именем Инны.

— Вы должны гореть. Но вы коптите. А можете гореть свечой.

— Вы большой, и в большом вашем смятении вам необходим наставник, который помог бы вам и привел вас к Чаше и который был бы вам как сильное плечо, на которое бы вы оперлись, чтобы потом самому стоять сильно и самостоятельно.