8 июня.
Всю ночь за окном грохот и рев невидимых чудовищ. В 6.30 встал. Идет дождь. Очень свежо. Снес чемоданы к Пономареву, оттуда их возьмет Шальман. В 8 часов завтрак. В газетах уже есть 2 статьи о вчерашнем концерте. Обе, несмотря на признание, в недобром тоне.
9.15 опять садимся в машину. Дождь продолжается. Опять нескончаемый автобан, обсаженные липами изгибы шоссе, «гастхаузы», бензоколонки с яркими вывесками «Esso» и «Shell», поля, леса. Множество встречных и попутных машин. Все несутся сломя голову: скорость от 80–120 км! Мелькают громадные с громадными прицепами, затянутые брезентом и расписанные названиями фирм, синие, красные, бежевые грузовики-фургоны! В одном месте пришлось делать объезд: въехали «вглубь страны». Вдоль дороги зашумели зелеными своими знаменами березы и влажные от дождя, лапчатые клены, замелькали аккуратные, тихие кирпичные строения деревень. С 11-ти показалось солнце. Проехали раскинувшийся в стороне Ганновер. В 12 час. показались невысокие горы, с краснеющими по зеленым склонам пятнами селений. В 1.30 «Rasthaus». Обедаем. Неожиданное появление послихи Зориной, возвращающейся к себе в Бонн. Трогаемся дальше. Все чаще селения, маленькие города. Задымили трубы Рура. Запахло коксом.
На подступах к Кельну поток машин густеет, движение замедляется. Наконец, около 5-ти вдалеке Кельн. Мутно-серохолодный Рейн, стальные арки мостов, сплошной поток медленно разменивающихся машин и за Рейном — город с возносящей в самое небо свои шпили скалоподобной глыбой Кельнского собора. Пробираемся среди кишащих улиц, мимо частых и неприбранных останков разбитых строений и в узенькой улице останавливаемся у вывески: «Atlantik».
Гостиница не первого разряда («разбора»), но очень чисто, горячая вода, уютные коридоры. Две пожилые, одетые в черное, крашенные «хозяйки», смахивающие на владелиц сомнительного заведения, не без плохо скрытого опасения — встречают нас.
Пока устраивались, знакомились с положением дел, приходит весть о прибытии автобусов с оркестрантами. Расселение проходит трудно и хлопотно: в 3-х гостиницах, одна из них в районе публичных домов, грязная, без удобств. Масса недовольных.
Идем вниз, в ресторан. Кормят медленно, не очень расторопно и неохотно. После ужина Пономарев собирает так называемый штаб. Мы с Л. хотим лечь спать. Но не тут-то было: то то, то другое отвлекает или мешает. Вдобавок почти под нашей комнатой (обрадовавшей нас надеждой на тишину, т.к. выходит на двор с поющим дроздом) начинает остервенело играть джаз. За всей сутолокой и растерянностью легли только в 12. До этого еще заходил Пономарев поделиться итогами вечера. Ах да, забыл! Часов в 7 появлялся Твердохлебов и не то приветствовал, не то высматривал, не то чего-то не договаривал, не то ожидал чего-то. Официально же приходил с вопросом о том, когда же нам будет удобным присутствовать на приеме в посольстве. Ну, мы, конечно, отправили его куда следует, рассказав о нагрузке и переутомлении коллектива. Джаз под нами грохотал до 3-х ночи. Но мы с устатку все же скоро заснули и крепко спали до утра.
9 июня.
Встали по привычке в 9-м часу. После завтрака, прошедшего более организованно, чем вчерашний ужин, и даже с некоторой дозой почтительности ко мне со стороны ober’а, мы с Куртом поехали на репетицию. Зал — громадное спортивное помещение на манер того, что был в Остраве в прошлом году, но с хорошей акустикой, хотя немного гудящий. Я продирижировал для Курта кусочки «Раймонды», затем он стал репетировать. Работа шла хорошо, и все звучало. В 12 за мной заехала Л. с Лией, и мы отправились покупать мне пальто. На обратном пути на несколько минут вошли в Кельнский собор.
Впечатление необычайной силы… Серого камня, могучие, почти крепостные стены. Недосягаемые своды. Линии, застывшие в вышине; некоторые из них стрельчатые, из разноцветного стекла витражей. Сумеречно прозрачное молчание. Молчание застывшее в формах… Таково Молчание, такова неизбежность, такова Смерть. Но не страх Смерти, а ее величие. Спокойствие, манящий покой. Прохлада Смерти… Да, если Православная церковь пытается помочь живущему на путях жизни, то здесь утверждение, пропаганда «увенчание» Смерти. Крепость, ограждающая от жизни безвозвратно, уносящая в холодную высь Неба…
В углу маленькая золотая, увешанная приношениями фигура Божией Матери с короной на голове. Перед ней горящие огоньки свечей. В сумерках фигуры коленопреклоненных людей.
Дома — обед. До обеда наконец один, в тишине и покое, сел с партитурой Шестой симфонии Чайковского. Работал с 1.30 до 2.30 и после обеда с 3.30 до 5. Внимательно вспомнил всю партитуру. Пришла обедавшая позже меня Л. Я ей отдал полученные за концерт деньги, и она с Лией опять уехала в город. Я остался вновь один и переписал начерно записанные в блокнот события последних дней в эту книжечку. Закончил в 9-м часу.
За это время опять появлялись Л., Пономарев; заходил одетый, едущий на концерт Курт с тихой Лией у локтя, проститься, пожать руку. К 8-ми все уехали. Опять я один. За окном ненастье. Уже темнеет. Спускаются сырые, ранние сумерки. Целый день то шел, то переставал дождь. Но это хорошо, хуже если б была жара, духота и пыль. Сижу в заточении: Пономарев посоветовал не выходить и даже запереться на ключ. (Сегодня у портье на имя филармонии был оставлен большой пакет газет с советскими заголовками, наклеенными над антисоветскими текстами). Из 1-го этажа, откуда вчера несся грохот джаза, сегодня доносятся другие звуки: речи, аплодисменты, веселый, дружный смех. Кто-то играет Шопена, кто-то декламирует. Под конец вечера стройно поют хором «Gaudeamus». В 12-м часу вернулись с концерта наши. Л. опять взялась за упаковку чемоданов.
10 июня.
В 6 часов утра стук в дверь: побудка. Мы еще поспали до 9-ти. С 10.30 до 12 занимался партитурами к Мюнхену.
По-вчерашнему идет дождь. Тихо. Доносится колокольный звон их кирки. В 12.30 тронулись из Кельна, увозя впечатление развалин, немногих кусочков уцелевшей старины и душка увеселительных заведений. Вновь двойной серой лентой потянулся нескончаемый автобан. По бокам его — лесистые холмы, вьется речка. Вдоль берегов речки палатки, машины, дымки костров: воскресные горожане выехали на воздух. Воздух, кстати, несмотря на огромное число машин, чист и живителен.
Природа ласковая и уютная, несмотря на серое небо и дождь. Далеко видная дорога вьется по холмам, проходит широкими виадуками над долинами. Все чаще попадаются большие участки то высокого, то молодого ельника (саженого). Такого частого, что взрослые деревья несут хвою только по верху; последняя образует сплошной полог, непроницаемый для солнца. В самом лесу, кроме стройных серых голых стволов, нет ничего: только опавшая хвоя и постоянные сумерки. Тянутся также густые грабовые леса. Сосны мало. Но попадается лиственница. В 2.30 — в стороне — проплывает Висбаден, с когда-то здесь жившей тетей Верой, ее любимым доктором Бирмером и нашей ночевкой здесь в 1914 году, накануне Первой войны…
Ненадолго останавливаемся: что-то с мотором. Случайно нагнавшие нас две полицейские машины, с тоже почему-то вылезшей группой полицейских, наводят на Пономарева страх. «Наверное, власовцы, — говорит он. — Вот сейчас пересадят и увезут…» Но все кончается хорошо: мы едем дальше, полицейские исчезают. Проплывает аккуратно очерченное каменной оградой маленькое кладбище; белые крестики толпятся вокруг белой кирки: совсем овечки вокруг пастуха… На горизонте голубеют горы. Сворачиваем к ним. У зеленого самого их подножья — Гейдельберг. Въезжаем в него, находим старую улочку, старый кабачок «Zur Rose», где и обедаем. Узенькие, полные духа старины и уюта, в садах, улицы. Крошечные голубые вагончики трамвая. Старинные, разделенные садами дома со множеством балконов в цветах, окошками, вделанными вровень со стеной, так что стекла кажутся чуть выпуклыми, со ставнями по бокам… В нашем кабачке столы вымыты так, что доски кажутся атласными. Полки с рядами кружек, старинные лампы. Темная стойка уставлена каким-то новейшими приспособлениями для заливки вина. В старых лампах «новые» электрические лампочки. Во всем стремление к усовершенствованию — к технике, облегчающей быт. И странно: все это не противоречит и не вредит аромату и духу старины. Вероятно потому, что в самом этом стремлении к усовершенствованию и заключается одна из основных черт немецкого духа старины. Седая, толстая, румяная хозяйка. За столиками семьи чинных воскресных — в черном — бюргеров с женами в маленьких шляпках; человек в тирольском костюме и шапочке с пером; у стойки некто седой, с румяным носом и щеками, в не очень свежем, но чистеньком костюме потягивает из большого стакана белое вино.
