Наконец, в 1959 г. Инне Михайловне предоставляют крохотную ведомственную квартирку на Тверской ул., 18. Еще тянется волокита развода, но счастье озарило их обоих. Мравинского — всплеском творческого подъема. И это было услышано в его музыке.

1960—й год. Большая гастрольно-концертная поездка по странам Европы вместе! Инна ведет подробные записи о концертах и Евгении Александровиче:

Лондон, 25 сентября 1960 г. (пятница)

[Концерт: ] Моцарт, симфония си-бемоль-мажор; Шостакович, Восьмая симфония.

…В 14 ч. — обед. Утром Женя проглотил тонизирующую пилюлю — и не может заснуть. Шостакович тоже не находит себе места. Вечером концерт. Успех грандиозный… <…> Вечером у нас Шостакович рассказывал Славе [Ростроповичу], что плакал, когда зазвучал C-dur’ный переход от Пассакальи в финал…

В 1961 г. Инна тщательно заполняет календарь поездки по Скандинавии. Тогда же Мравинским сделаны сотни фотографий красивой, счастливой Инны.

В апреле этого года в оркестр ЗКР объявлен конкурс на должность солиста группы флейт. Двадцать шесть претендентов. Моей победе в конкурсе больше всех радовалась Инна. Но только после четырех туров моей «апробации на пригодность» Мравинские пригласили к себе отметить «праздник» под простенькую закуску и штоф водки с перцем. За столом Евгений Александрович с неподдельным интересом выспрашивал о моих былых днях, о Мироне, которого знал, о родных. «А вы верующая?» — главный вопрос. «Ну как же, конечно. И мама верующая, и я крещеная». — «Мне кажется, мы будем с вами большими друзьями. Инка так любит вас». Кто мог предвидеть тогда в словах Евгения Александровича, прозвучавших для меня музыкой света, их роковое пророчество?

Неожиданно на них обрушивается череда бед: перед гастролями в Америку Мравинскому неудачно прививают оспу. Рука нарывает уже в поезде, в вагоне Инна «беспричинно» падает в обморок.

Из записей И. М. Сериковой:

Бостон, 17 октября [1962 г.]

В 11.30 приехали наши. У Жени нарвала одна оспа, у меня — тяжелая свинцовая боль в затылке. Меня на целый день уложили в постель. Женя обедал один…

Концерт:

Моцарт, симфония си-бемоль-мажор,

Шостакович, Восьмая симфония.

18 октября [1962 г.]

Из оспы ручьем течет гадость. Женя с трудом заснул. Адское сердцебиение перед концертом. Меня взяли с условием, что я буду сидеть в дирижерской… <…> Симфонию Моцарта играли как никогда в жизни <…> Восьмая тоже выше всех похвал — пробрала зал до мозга костей. По окончании Женя совсем без сил, но с сознанием, что самый трудный концерт во всей поездке уже позади.

Бруклин, 21 октября [1962 г.]

…Концерт в 8.30. Зал полон. Женя чувствует себя свободно и уверенно. Брамс сегодня особенно вдохновенный. Оркестр играет с подъемом и удовольствием, на концерте Горовиц, Ваксман и Стоковский. Стоковскому особенно понравились Буяновский, Вавилина, Еремкин. <…> Две корзины цветов, которые по окончании мгновенно растащены публикой…

Гастроли по городам США и Канады проходят с триумфальным успехом, но длительные переезды утомительны для обоих; Инне худо. Опасаясь нарушить атмосферу выступлений, она старается скрыть свой недуг от Евгения Александровича. По возвращении в Россию она слегла. Пыталась сбросить усталость, отлежаться в репинском Доме композиторов. Выстрелом прозвучал для Мравинского окончательный диагноз: mieloma multiplex. Вероятность излечения невелика. Весть о горе Мравинского разнеслась, и со всех концов земли друзья и коллеги высылали ему лекарства. Неукротимая жажда жизни помогала Инне выныривать иногда из кошмара болезни. Тогда периодические ремиссии казались ей выздоровлением и она была счастлива.

Вавилиной А. M.

Репино, 11 июля 1963 г.

Аленька, мы оба очень обрадовались твоему письмецу, потому что, как и ты, остро ощутили сразу твое отсутствие, хотя мы оба слишком торопимся в горячем желании видеть все в еще более неузнаваемом виде. Из города Евг. Ал. приехал в приподнятом настроении: его успокоили мои анализы. <…> На этом основании пока («впредь до особого распоряжения») отменили сарколизин. Кстати, тогда вся история с моими ногами и головой была прямым следствием шока от сарколизина! И вот уже несколько дней как я окончательно оправилась. <…> Меня каждый день обещают повести в лесочек и на море, но как-то все так складывается, что не успеваем. <…> За это же время В. Тищенко играл свою симфонию и виолончельный концерт. Оказался очень одаренным парнем, и концерт в особенности, Е. А. очень понравился. Клюзнер принес партитуру своей новой симфонии; тоже играл, но так, что лучше бы не играл. (Е. А. всегда выходит из себя, когда играют авторы совсем не то, что они пишут в партитурах.) <…>

Мы тебя крепко целуем, ждем. Твои Инна и Деда. [Евгений Александрович любил эту ласковую кличку, часто подписываясь Дед]

Причем творческая деятельность Евгения Александровича в этот период не прекращается: в Репино Мравинский едет с партитурами. За это время поставлено несколько премьер: Сибелиус, симфония № 3; Онеггер, «Литургическая» симфония (1963); Хиндемит, симфония «Гармония мира»; Клюзнер, Вторая симфония; Салманов, Третья симфония (1964).

А. М. Вавилиной

Репино, 25 января 1964 г.

Аленька, хоть это письмо придет с запозданием, но все-таки передай Татьяне Васильевне [матери А. М. Вавилиной], что мы поздравляем ее с днем ангела, а тебя — с именинницей. Мы (с Б. А.) хотим, чтобы вы обе были здоровы, благополучны и обрели бы постоянное душевное равновесие и покой. Мы тебя нежно любим, и сегодня нам обоим показалось, что мы не видели тебя целую вечность. Приезжай скорее, как только подвернется ближайший свободный денек. Здесь все-таки прекрасно! <…>

Целуем тебя оба. Инна

15 февраля, последний день рождения Инны, мы вместе провели в Репино. Привезенный мною подарок Евгения Александровича — золотое кольцо с изумрудом — доставил ей детскую радость. Позднее она посетует на то, что на ее руке блеск изумруда потускнел, как и у Ивана IV, умершего от той же болезни. Состояние Инны вынуждает прервать отдых в Репино и лечь в клинику. Весна. Последняя ремиссия. Похорошела, румянец. К майским праздникам разрешено возвратиться домой при условии соблюдения строгого и сложного режима. Мравинским тщательно составляется график приема лекарств и процедур, диеты, приема сестер и врачей. С отчаянным усилием, любой ценой стремится он продлить каждую минуту Инниной жизни в надежде на появление нового сказочно — спасительного средства.

Вся моя любовь к Инне, все силы и терпение с материнским рвением брошены на облегчение ее страданий; требовалось уберечь и оградить Евгения Александровича от ежедневных «немужских» забот по уходу за Инной. Оба — до последних минут — не могли себе представить ужаса НАДВИГАЮЩЕГОСЯ, оба молили о несбыточном.

Несомненно, Инна допускала и самое плохое, но в ней теплилась надежда на чудо-спасение. «Если со мной что-то случится, не оставляй Женю, хотя бы на первое время… обещай» — приходилось мне слышать всякий раз, когда ей становилось невыносимо.

28 июня концерт Мравинского. Во втором отделении «Альпийская» симфония Рихарда Штрауса. Символично, с оттенком трагедийности, прозвучала она в этот вечер.

30 июня последний визит А. Г. Панова, известного хирурга-невропатолога ВМА. Приглушенно-взволнованный диалог. Е. А.: «Только правду, пожалуйста». А. Г.: «Мужества вам, дорогой мой. Сражение проиграно». Проводив Панова, Е. А. остановился в проеме двери. «Ты так спокоен — безнадежно?» — «Нет, нет! Ты должна помогать мне в нашей борьбе за тебя». 31—го поздно вечером приходила Анна Максимовна Бомаш, в день своего рождения. Инна, как всегда, была приветлива, поздравила, поцеловала, силилась улыбнуться. В полночь впала в дрему, в тихую смиренную агонию. Рука Евгения Александровича вбирала последние удары пульса. 1 июля в 1 час 40 минут сердце остановилось.