22 июня.

Воскресенье. Ночью дождило, небо затучено, холодно, серо… Часов в 9 проснулся совсем плохим. Аля дала мне молока с булкой и поехала в храм, наказав мне лежать. Но я скоро встал и прибрался.

Улегся на диван, укрылся красным пледом и сладко дремал. Аля пришла в 2 часа довольная, но усталая: многолюдье, коленопреклоненная молитва, как всегда, привезла мне привет от «наших». Отправились оба к времянке продышаться. У соседней двери — Муся вяжет, рядом на скамейке Катя. Коп ковыряет «травы». Ползут серые тучи, налетает холодный ветер. Боб моет машину. В 3 часа — обедать. Дома тоже холодно. Аля затопила печку. Жарко заплясали золотые язычки. После обеда — Аля на постели с журналами, я подремал на диване, после чего записал дни. В 7 часов за матушкой и Мотей и — к батюшке. Небо в тучах, но на кладбище светло и тихо. Мотя затеплил свечечки на могилке.

Дома тоже тихо, приютно и тепло от протопленной печки. Оба читали. Ужин — щука. Смеркается; дождит. Вечером опять все на футболе…

23 июня.

Понедельник. Ночью шел дождь. Катя утром пришла сыренькая. Аля — плохая… я тоже. Но оба одолеваем себя. После завтрака Аля протопила печку. Варит кашу. Лег с Сименоном. Аля чугунок с кашей поставила на угли в протопившуюся печку и устроилась на веранде с чтивом. К часу разведрило, но бушует сильный ветер.

Около 3-х прогулялся вкруг дома, но поскорей смылся: очень холодно, ветер пронзительный. Пробирает насквозь.

В 7 часов 5 минут были у матушки. Все уже прибыли, но батюшка (о. Владимир) и Веня копошатся у своей машины, которая отказала. Поэтому трапеза опоздала тоже. Но не надолго. Вскоре отслужили молебствие и расселись в многолюдье за обильно уставленный стол на веранде. Как всегда, так хорошо, так благостно и так родны и близки эти люди: и Варки с женой, прелестная дочка Моти с мужем и девочками, о. Владимир с Ниной Васильевной и Леночка (жена Вени) с Никодимчиком. Отец Владимир сообщил печальную весть: скончался митрополит Антоний, скоро сорок дней. И в тяжелом состоянии лежит в больнице патриарх Пимен.

Ярко озарено все предвечерним солнцем, знакомые елки качаются на сильном ветру… Только матушка, в застывших в недоуменном вопросе, ушедших в себя глазах, нет-нет да уходит от окружающих в глубь своего горя и бед… Сидели долго, почти до 11 вечера. Подвезли домой Варки, дома тихо улеглись и хорошо спали.

24 июня.

Вторник. Катя спит у нас поочереди. За завтраком потерялся свисток от чайника (найден был в холодильнике!). В 12 — разведка Али на улице: жасмин наш зацвел, на горке поспела земляничка (у Кисани). Аля кормит птиц, наконец-то появились несколько ворон. Я водрузил на место «Чура». Аля у сарая. Ветрено, но солнечно. Я тоже у сарая. Вышла Катя, увидела нас и с явной радостью, быстрой рысью, тряся брюшком — тоже к нам. Стась — с реки с изрядным, хоть и мелким уловом. Аля — в лавку, потом — готовит. В 3 зовет обедать. После обеда с 6.30 до 9-ти дрема. Пляска на стене и за окном бликов листвы. Вечер вместе на диване читаем.

25 июня.

Среда. Бурный холодный ветер, яркое солнце. В 1 час поехали в Нарву, в «дамском раю» нашли одеколон. Очень мне плохо с дыханием и сердцем… Дома были к 3-м. Пошел было к сараю, но сразу сбежал домой. После обеда попросил Алю накрыть меня пледом, но тоже не улежал, а терпеливо записал дни. Сейчас уже 6 часов. Половина 8-го Коп пригласил на «Шерлока Холмса». Очень хорошая картина. Конец в 8.45. Вечер солнечный, ветер стих.

26 июня.

Четверг. Встали в 10.20. <…> Аля отправила меня на веранду, открыла окошко: «надо мне дышать и дышать». Сама тут же взялась за ремонт футлярчика от ключей (венский, «испанской школы») и своего любимого кошелька. Катя разлеглась на своем любимом столе.

В природе все то же: слепящее солнце и бешеные порывы ветра; им вторит вой налетающего и рвущего в клочья атмосферу самолета. 3 часа: Алена села на мое «угловое» кресло, я — за стол к Катиным лапкам, решил записать сегодняшний день. Алена <…> заодно пришила все пуговки на синем джинсовом моем пиджаке.

Почему-то вспомнились кусочки балетной жизни: моя вписка (creschendo) в «Больших лебедей», как ее подтибрил Файер; предсказание Асафьева моей симфонической «карьеры» и т.д. и многое другое, о чем тут же рассказал Але. Милое, милое былое из жизни театра, флейты (Боброва, Альбова); Кушелевский, предсказавший оркестру мой крутой нрав, и т.д. После обеда поспал накрытый красным пледом. В 5.30 — на веранду. <…> Открыл пол-окна, но скоро закрыл, т.к. рвет ветер, аж страшно. Появлялся Коп. Я сел, записал день, до 7-ми часов.

С 7.25 до 9 — очередной сеанс «Приключений Холмса». Потом вдвоем с Алей попили чайку, потом пошли на веранду. Вечер тишайший; вдобавок на заборе сидит Катя, сложив лапки муфточкой. Все это заставляет Алю растворяться в блаженстве ранних сумерек и тишины.

27 июня.

Пятница. Забыл принять с вечера снотворное, долго не спал, мерещились какие-то звуки, будто в кухню залез чужой кот… Заснул, когда уже совсем стемнело. Утром, только встал, авария в кухне: наступил Кате на лапку так, что она закричала. <…>

Сегодня сияющий, тихий день. Сижу на веранде в уголке, дремлю. Слышу — щенок опять погнал Катю. Даже Аля вмешалась, нашлепала его. Приносили сигов, Аля купила 4 кг.

Записал кусочек «сегодня». Сейчас 2 часа дня. В 2.30 Аля начала готовить обед, «пошла по воду». Обед сказочный: уха из сига, очищенного от косточек, волшебное пюре, фруктовый сок. Говорит, что не устала, хотя кожица блестит влагой на лбу. Отдыхаем оба (?!) на веранде. Приехал Коп, зашел ненадолго. Очень жарко. Открыто два окна. В одном — медленно покачиваются в невесомом хороводе зелененькие японские бумажные куколки. (Аля их вчера повесила.) За истекший год у меня все чаще возникает к Але чувство потрясающего поклонения и любви. Ясно одно: слишком много у Али нагрузок непосильных… Спаси Господи, помоги Господи…

5 часов — приход Шуры на уборку. Аля моется в душе. Потерял ее, ищу. Нашел на Алиной скамейке; с ней Катя и щенок. Посидел с ними. Вечерний час; многообразие золота листвы и трав. Аля и Катя — на кухню: 2-й обед Кати, после которого Аля опять за зубрежкой знаков управления машиной: говорит — «невозможно вызубрить». Вечером общее смотрение двух серий «Холмса». Приезд Муси и Боба. Мы с Алей укладываемся ко сну.

28 июня.

Суббота. Особенно тяжкая реакция моего сердца на вставание, мытье и все прочие движения.

Одновременно заболел щенок: потуги на рвоту без освобождения. Видимо, болит внутри. Непробиваемое спокойствие семейства «Волчков» и Гуревичей… непонятно.

Недомогает Аля: ночью боль головы и все неприятности повышения давления, но активно пытается помочь не столько себе, сколько щенку; последний глядит человеческими глазами и попискивает от неведомой врачам боли. Кати не видно со вчерашнего дня. Пошел сделать кружок вокруг участков. Присел на скамейку на горке у Кисани. Вдруг толчок, смотрю: рядом столбиком Катерина. Довольно долго вместе, потом очень охотно к Але на веранду! Конечно, в итоге — угощение. Алена в 4 подает обед: как всегда, вкусно и как ни в чем не бывало: старательно и заботливо… После обеда полежал и записал день до сих пор, Алена со «знаками» на веранде.

29 июня.

Воскресенье. 10 часов утра. Проснулись. Аля — хорошо, бодро. 11 часов. У «Волчков» — Пигулевские. Мы с Алей в 11.30 в Нарву на рынок. Солнце, тучки. Цветет иван-чай… уже. Донник белеет, рябинник зацвел. В 1 час дня дома; Коп и Боб колют дрова. В кухне — латка простокваши. Горка — чистая голубизна неба. Тянутся с севера редкие белоснежные облачка. Легкий ветерок.

Аля сегодня здорова. А вчера даже Фира зашла ее спросить «как здоровье?». То, что Аля объясняет «переменой погоды», на самом деле приступы гипертонии с сильнейшими головными болями, заработанными возней со мной. На грани гибели она из-за меня… Вот и сейчас: боясь за меня, принесла мне теплую куртку. Сидим сегодня у двух рябинок. Любуясь на них, вспоминаю Сабонеева, его советы, как делать из рябины удочку, как в Карелии ловят на эти удочки сигов. (В «отвес на гребешках ряби мелких волн» — говорил об этом и покойный Федя Горохов.) А Аля наблюдала столь малую птичку, что наделена она была «не телосложением, а теловычитанием»! Думаю, то был королек. В 4.15 — обедали. Сделали попытку поспать на веранде — где там?! Собрались все старые и «новорожденные» Волчонки, такса орущая, гоняя футбольный мяч, поднялся топот, ор, гвалт… долго терпел, беря пример с Али, потом ушел к себе, стал записывать день. Но не тут-то было: Аля привела прабабушку Молчадскую с правнуком Семкой, могучим бутузом трех с половиной лет, который тут же прилип к Кате, проявившей ангельское терпение. Сейчас 8 часов вечера, только что «гости» ушли, и, слава Богу, все стихло. Но нет — не всё: Копель надел бежевый костюм, Фира — платье цвета молний и поехали к Пигулевским, где Женька пропорол чем-то кожу на голове и Зоя Ивановна падала поэтому в обморок. <…>