В 5-м часу у Копелей обед. <…> Аля ушла проводить своих девочек, мне все же пришлось пойти, дабы избежать ссоры с Фирой и Копом. Пока я там, Аля пришла домой очень измученная. Сидит с Ириной. Вечером от Копа зашли к нам душевнейшие Сережа и Валюшка условиться о поездке за грибами. Проводил их к машине. После чего втроем слушали «Онегина». Слушал потрясенный (Петр Ильич!!! А.И. Орлов! Рейзен! А. Иванов!). И передачу США. Перед сном — уже в постельке — Аля запустила свой магнитофончик с записанной моей игрой на рояле (когда учил Четвертую Брамса в Комарове). Ирина ночует.
14 сентября.
Воскресенье. Тихо. Беспросветно серо. Мозгло. После завтрака сплю (очень нездоровится после вчерашней водки у Копа, ноет желудок опять…). Полеживал до самого обеда. Иришка прибирает комнаты, потом помогает на кухне, жарит рыбу. T.М. «рожает» пирог с яблоками. Алена тоже копошится (на веранде за швейной машинкой), но напряженно вздрагивает, видимо с болью нервов, в итоге последних действительно тяжелых дней (голова, гости, ученицы…).
Прошел небольшой дождь. В 5 отбыла Ирина: в Нарву, а оттуда в город насовсем. Грустно, но, как и все, неизбежно. Аля проводила ее до Линде. В 7 час. пошли с ней к Синёвым отнести подарок (лампу Александру Петровичу). У них все уложено, прибрано. Комнаты опустошены, тоже уезжают завтра насовсем в Силламяэ. Но было у них, как всегда, тепло и по-родному: прощальная бутылка шампанского, сумерки, семья, арбуз, очередные горячие дебаты А.П. с его «девочками» в связи с намерением купить домик. Антонина Васильевна и Наденька проводили нас до аптеки. Домой мы пришли после 9-ти. Темно, зажжены по улочкам фонари. Безлюдье. Брехают собаки. Туда шел с очень большим трудом: задыхался в одышке. Домой шлось много легче: не курил у Синёвых. Куренье. Куренье. Куренье… У нас на кухне чаепитие: Аля, Фира, Нат. Вас. Тепло, светло. Легли и уснули в 11.
15 сентября.
Понедельник. Начало последней… нашей недели. Серый, но высокий день. Свежо. Иногда солнце. Сильный ветер. После завтрака Аля затопила печку и — за молоком на велосипеде. Я записал дни. С трудом и неохотой. Пришел и улегся рядом на своем пледе Тишка. 12.15 — приехала: слышу, вносит велосипед на веранду. Рассказала: ехал с ней рядом, кружил вокруг цыганенок на полусамодельном велосипеде с соплюхой на губе. Расспрашивал про Аленину машину, на повороте — кувыркнулся. Приехала бодрая. Вопреки всякому здравому смыслу, появилась у нас Нора; мы сами, побуждаемые непосредственным порывом сентиментальности, помахали ей в окно. Я внутренне пожалел об этом, и пока она с Алей болтала на кухне (довольно натянуто), я — у себя — разобрал папку «лето 1975 года». Затем Аля ушла в спальную заниматься, а я у своего окошка на диване с неизменным томиком Бунина. Приехал Сережа со стекольщиком (вставлять 3-ю раму нам в спальную), принесшим на крыльцо гигантское стекло из сарая, которое он стал резать без линейки, будто это было не стекло, а масло.
Тем временем Т. Мих. на кухне пытается изготовить блины. После ряда трагедий, консультаций с Алей, отчаяния чуть не до слез — блины из блинной муки наконец были изготовлены, и в 6 часов вечера мы сели за стол! Блины, хоть и холодноватые и бледноватые, шли великолепно, сдобренные сметаной, селедкой, красной икрой (!) и горячими рублеными яйцами, и напоминали давно минувшие времена… Я налопался как следует и немедленно погрузился в сладкую дрему на диване. Алена же героически продолжила занятия. В 8-м часу побрел к Копелю. Подошла и Аля, обе бабушки, Коп, да и мы с А. — впятером гипнотически, как в телевизор, добрый час глядели на Стаську и его новые (не по дням, а по часам) «житейские достижения», «ужимки и прыжки», пока Нат. Вас. не унесла его спать во времянку. 8 час. — пошел к себе, дописал сегодняшний день. Вечером «ловили» радио и прослушали Шестую симфонию Сибелиуса (восторг Али). Копель, глядя на нас с Алей слушающих, сказал: «Как красиво! Вам не видно, а мне-то видно!» Мирно легли в 11. Аля — немного с книгой матушки Силуаны.
16 сентября.
Вторник. После завтрака подремал. Все разошлись. Аля — к зубнику. Один в солнечной лужайке у бабкиного забора, в сосняке. Тучки, невысокие, плывут с юго-запада, а поднебесная дымка медленно движется с севера. На мой свист отозвалась, прибежала из-за дома Кисаня, стала пастись около меня. Тихо кругом, свежий, живительный веет ветерок. Дома вокруг подобны кораблям: вот бабкин, старый, в дальнем своем плавании, надежно близится к концу пути; наш — новый, заново оснащенный, задорный, не ведающий предстоящего ему; дом Ефима, с поврежденным днищем, сносимый с пути случайными течениями.
Вернулась из ближнего леса Фира со Стаськой в коляске и кульком маслят. Говорят, нынче небывалое их высыпало множество. 11.45 вернулась Аля. Уселась на мой стульчик. Я — на досочке у сосны. Аля: «Рай…» К 1 час. дня пошел ненадолго к Гордзевич, проститься. Утешительная и дорога мне наша взаимная приязнь. Домой пошел берегом Наровы. Тихо на реке, легко, благостно. Неяркое солнце озаряет светлую спокойную гладь, побуревшие луга заречья, дальние боры. Ласков ветерок, ласково солнце, ласково небо с медленно плывущими размытыми тучками. Так хороша эта осенняя ласка Природы, просветленного приятия, завершения и прощания — как бывает прекрасна ласка предвечернего часа земли в погожий день в разгар лета.
Прошел давними местами Инны — вверх по реке, вдоль лугов, вьющейся вдалеке речной синевы и золотящихся за ней песков, борового лесного берега. Поднялся на кладбище. Среди сосен, в молчании — распростертость крестов, указующих места скончания путей, лежащих здесь. Часок с ними… «Стукнуло 40 лет» или «Пошел 8-ой десяток». Боже, как это различно, хотя одинаково «ужасно»… Домой — краем, обрывом по-над рекой. Среди тусклых крон сосен — пламенеющие огнем багрово-розовые клены.
Дома — в 3. Обед. После него мгновенно сморил крепкий сон. Проснулся от говора и суеты: стекольщик приехал ставить раму в спальной. С ним Сережа и прелестный Мих. Федорович. Последний насел на меня и Алю, чтоб ехали с ним в Силламяэ. Я отговорился, а Аля согласилась. Рама была водружена, и все уехали в 6-м часу. Сразу все опустело, смолкло. Для меня теперь всякий отъезд — всегда сжимающая, режущая боль в душе и в перемятом моем сердце… Сел записал день. Сейчас 6.30. Небо затянуло. Сильно похолодало. Тиша спит на подоконнике над диваном, на котором я пишу. Затопил печку. Долго сидел в кресле, слушал потрескивание, смотрел на гудящую пляску языков огня. Ужинал грибками (увы, с рюмкой водки) у Фиры. Вечером пошарил в эфире. Около 11 с шумом и веселым говором вернулась Алена в сопровождении раскрасневшейся Валюшки, Сережи и Михаила Владимировича, нагруженная пакетиком с яблоками, пирогами, балычком, гостинцами, посланными мне женой Мих. Влад.; вся в восторгах по поводу садового ее хозяйства, уклада и атмосферы семьи.
17 сентября.
Среда. С утра Аля уехала на велосипеде. Привезла в багажнике молоко, пакетик мяса, кулек лука. Тут же по кусочку мяса получила Кисаня и прибежавший бабушкин Юмба. Затем состоялось перетаскивание холодильника с веранды в переднюю (на зиму). Аля возилась с налаживанием проводки, и я долго ждал ее, чтобы идти проститься с батюшкой. В 12 час. вышли. Перечислю на память путь: по Калеви, мимо «цыган» (строят новенькие заборы), по Горной, по Кудрекюла мимо участка покойных Скипиных, нового жилмассива с грохочущим краном, по пустынной улице Рая с сидящими за заборами зловеще молчащими овчарками. Домик батюшки. Милая, родная веранда, любимая моя иконка Божией Матери. Тихая беседа. Детское, бытовое любопытство батюшки к мирским «событиям»: недавно повесили какую-то девицу в лесу; о «деятельности» Фируна, выселение людей с некоторых участков для «строек»… матушкиных заготовках на зиму, нашей «устроенности» здесь («Слава Богу — свое»), здоровье батюшки, как служить, если ослепнет?., о том о сем… Благословение.
