Закат ослепительно чист, пронзающий глаза бледно-золотистыми брызгами лучей. За дорогой, в его сиянии, — клубы комаров-толкунов, вьющихся в вечерней пляске.
19 июля.
Суббота. Райское утро. Синь. Тишь. Еще невысокое солнышко уже греет. Усадьба наша оживает: кто моется, кто сидит на солнышке у дома, кошки на окне, попискивает Стаська, хозяйки брякают в кухне посудой. Шуршит в траве фонтанчик поливочного шланга. К 11-ти с Копом на рыбзаводе. На двух катерах по Россони. Заезд на Тихое озеро. Белые лилии. Хутор… Обрыв, дом Лидии Григорьевны, совхоз. Дальше пошли берега, которые видел лишь 2–3 раза с Инной. Тем не менее многое сразу узнаю: так запечатлелось все тогда… Поиски мостков Олега Антоновича и его домика. На всем лежит отпечаток борьбы за то, чтоб удержать «очаг», не дать ему совсем рухнуть. В этом выражается сегодняшнее «строительство» недобитого частника… Доплыли до большой протоки, что в 15-ти минутах не доезжая Луги. Очень, очень хорошо. Но моторок тьма, почти на каждом уютном бережке, и уж конечно на «моем» высоком, за хутором — красные, синие и пр. палатки, дымы костров, словом, туризм, развернувшийся вовсю… оставляющий за собой свинарник из бумажек, мусора, банок. Завал помешал пройти насквозь. На обратном пути по горизонту мглистые тучи в шлейфах дождей.
Дома в 4-м часу. Очень хороший день. Даже Коп говорит о насыщении средой… После сна: все вокруг Стаськи под кленом. Благостный вечер. Дачный уют. Тишина. Стрижи. Боб со Стаськой на надувном матрасе. Алена стережет свое «стадо», а Кисаня все норовит попасть на бабкину территорию, свести счеты с «голубой кошечкой», затаилась в клубнике. Тихон «дает концы» мимо нас вскачь. Кисаня пьет из «бассейна», пускает волночки в нем, надувная уточка покачивается. Жулан на вершине клена. Его охота. Коп и я наблюдаем его в бинокль. (Все время стучится мысль о дне Казанской Божией Матери… не завтра ли? Спросил волчонковскую (чудесную!!) нянюшку — она тоже не знает.)
В 6 часов рыбак предлагает лососку. Взяли. Взвесили у главного входа: 11 кг! Самка. Хозяйки немедленно принялись за разделку, засолку и пр. Муся: «Эта рыба заполонила всю кухню: с пола до потолка!» Няня: «Это не рыба, а порося!»
Заходили Миша и Нора. Тянули гулять. Мы не пошли. Неожиданная стычка с Алей из-за отсутствия горячей воды в термосе… (что за безобразие). Поистине, живет во мне некий бес зла, ужас… Вечером с веранды глядел, как Коп вновь и вновь подстригает газон: летит травяная щетинка, стрекочет моторчик, пахнет влажной травяной душой.
20 июля.
Воскресенье. Вечером Аля была пренебрежительна. Вероятно, сие послужило основанием для очередного ночного моего безобразия: величественно и лаконично (!) воспретил ей ехать в Л-д, сказал, что с T.М. уеду отсюда и т.д. После чего, приняв дополнительно снотворное, великолепно спал. Она же, конечно, не сомкнула глаз. Утром побежал к Норе и Мишке — запрещать Алькин отъезд. Погодя Нора пришла к нам, и как-то все сошло на нет. Отъезд Али был восстановлен, она же вновь меня простила и мирно занялась варкой ухи из головы и плавников лосося для общего с Водчонками обеда, который последовал в 3 часа с участием Норы и Миши и неизменной Там. Мих. во всем ее величии и «интеллигентности», а также с маслинами и небольшим количеством водки.
Сладко заснул на веранде на раскладушке. Потом была простокваша и чай. («Что так смотришь на меня? Ведь не надолго».) Аля помаленьку стала собираться. В 8.20 мы с Копом проводили ее до калитки. Внизу, у машины, толпились провожающие, и мы туда не пошли. Часов в 9 кисы были водворены в дом. Побрился, занавесил окна. В наступившей «тишине оставленности» как-то хорошо даже стало, «отпущенно»… Кисы тоже вели себя тихо, будто понимали задачу «потерпеть»… Муська позвала к ним пить чай с черничным пирогом.
21 июля.
Понедельник. Ночью не было ни страхов, ни тревоги, но спокойно и просветленно; будто чья-то длань охраняющая была простерта над домом, комнатой, Алиной постелью, надо мной и кисами. На рассвете было пасмурно, но к 8-ми разведрило и заголубело. (Сон: на пальце нет Инниного кольца. Не знаю, где, когда исчезло. Непоправимость. Опускаю машинально руку в пустой рюкзак — кольцо там, лежит на его дне. Не грозит ли Инна покинуть меня, если не перестану губить Алю?? Защищает Алю???)
В 9.20 в церковь по Нурмэ, заново асфальтированной. Служба уже идет. Матушка читает Апостола. Много «платочков». Жарко. Постоял немного. Дальше слушал со ступенек крыльца и сидя на скамеечке. Ветерок, солнечная синева неба. Голубое, детское сияние глаз старичка, обернувшегося на бой часов: детская готовность к сроку своему. Слепой глаз батюшки, совершавшего «кажденье» у икон, устремленный на меня, но не увидевший меня… Черно-седая полная женщина, знакомая моя незнакомка, — жива. И платье все то же на ней.
Верую… в Господа нашего Иисуса Христа… Рожденна, несотворенна… прежде всех век… и вот, — мы, возвращающиеся, каждый в свой час, в Бездонность Бытия… Домой, в лоно… То самое лоно, которое было «прежде всех век» и ныне пылающее в пустом храме золотым пламенем множества свечей, в то время как крестный ход обходит храм и батюшка, старенький, голосом ребенка возглашает: «Пресвятая Богородица, спаси нас!» — и окропляет стены храма, травы и тесно толпящихся, идущих с ним… И несколько тяжелых, крупных капель святой воды упали и мне на голову и лицо. Господи! Избави меня от лукаваго!..
Прошел морем до заставы. На море такая чистота, свежесть животворная, что, выйдя к нему и вдохнув льдистое его дыхание, невольно поднялся на цыпочки: казалось, вот-вот поднимусь от земли и полечу!.. Домой автобусом. Пришел в 2 часа. Обед. Сон. На веранде с 4 до 6.30 — запись дней. Вечер погожий, свежий, в шелесте листвы клена, тонких полосах в неярком небе.
Утром Коп пришел ко мне: в 6.15 звонила Аля, собирается вернуться сегодня вечером.
На днях: трепещущий, неторопливый полет молодого скворушки, небольшой подъем вверх на неподвижных крылышках. Все вместе — точное воплощение в движениях трепетно ликующей весенней песни скворца. А момент паренья — как заключающий, умиленный посвист (объятие неба крыльями!).
К Копу на его веранду. Он в беспокойстве: у Фиры серьезное нервное расстройство: дрожит, слезы, напряженье… В 8 часов ровно открылась дверь из волчонковских комнат — появилась Аля: веселая, сияющая, с потоками слов, рассказов о своем путешествии, размеченного и удавшегося по секундам: с Мидори [переводчица Мидори Кавашима] обедала в ресторане (!), получила пакеты (привезла велосипед!), воевала с таксистом и т.д.
Внезапно кошачьи вопли: Кисаня избивает Тишу, а вдали удирает «голубая». В этой связи совсем нечаянно разразился резкостями по адресу Т.М.; она даже тявкнула что-то мне в ответ. Как всегда, «шепотом» вошла в дом. К тому же она простужена и едет 23-го в город. Не плюнула бы она на все…
22 июля.
Вторник. Копель настоял на «вскрытии» велосипеда. И большую половину дна Алена его собирала, постигала, ласкала и вылизывала. Я сидел тут же на веранде, радовался за нее — и одновременно угрызался очередным своим вчерашним хамством по адресу Тамары Михайловны. Заодно вылезли призраки моего последнего пьянства у Копа, а с ними и все болести стыда и совести во всей первоначальной интенсивности… Сидел и ужасался на себя и «внутри себя», в глазах людей, в потоке сплетен и пр. и пр.
Около 4-х приехал говночистный грузовик, а в 4 часа — легковая от Виктора Ивановича, и мы с Алей и Копом поехали в Нарву. Там в магазине: покупка занавесок, самовара, а я «себе» купил «собственный» уютный клетчатый плед. В городе не продохнуть. День жаркий, даже знойный и на удивление безветренный (на море и на реке).
Вечером всеобщая тревога о Фире, которая не вернулась пока с работы и, главное, не отзывается на звонки. Аля по этому поводу в таком смятении, что даже почти не заметила и с трудом поддерживала разговор с пришедшими навестить нас Антониной Васильевной и Наденькой, людьми, по-настоящему родными и которых Аля сердечно любит. Кончилось поездкой Копа в Нарву. К счастью, выяснилось, что у Копа на квартире просто испорчен телефон.
