«Разденься для меня».
Облизываю губы, оттягивая время. Затем, пытаясь скрыть дрожь в руках, тянусь назад и расстегиваю лифчик. На мгновение он замирает на месте, а затем соскальзывает вниз и приземляется поверх смятого платья. Стоя перед ним в одних трусиках, чувствую себя хрупкой и незащищенной, обнаженной и свободной.
Осознаю каждое движение, мои ребра поднимаются и опускаются с каждым тревожным вздохом.
Джонатан потирает нижнюю губу и наклоняется вперед.
— Иди сюда.
Не колеблясь ни секунды, переступаю через платье, лифчик и туфли на каблуках, быстро направляясь к нему и испытывая облегчение, когда он берет меня за бедра и усаживает к себе на колени. Прохладная ткань смокинга заставляет меня дрожать. Мы на контрасте: одетый и раздетая, уверенный и нервная. Его руки скользят вверх и накрывают мою обнаженную кожу, поднимаясь выше, пока он не обхватывает шею сзади.
— Моя маленькая Эмелия. Твоя речь была прекрасна, — говорит он, делая мне комплимент. — Ты была прекрасна.
Я плыву, наслаждаясь его похвалой и наклоняясь вперед, чтобы украсть быстрый поцелуй.
Он позволяет это мгновение, а затем отстраняет меня обратно, разделяя нас ровно настолько, что мне становится холодно в гостиничном номере, и он должен это заметить. Прохлада в воздухе ощущается по всему телу, но он не двигается, чтобы придвинуть меня ближе или заключить в свои объятия.
Я страдаю, и ему это нравится, а значит, и мне. Сбивает с толку то, как все это работает, как неразрывно мы связаны друг с другом. Его удовольствие — это мое удовольствие, его боль — это моя боль. В моих прошлых отношениях это никогда так не работало, и знание этого, хотя и захватывающее, в то же время пугающее, вот почему мне требуется так много времени, чтобы смириться и открыться потенциальной боли.
— Я доверяю тебе, — говорю я ему, нуждаясь в том, чтобы он знал.
Доверие для меня так же важно, как и любовь. Доверие — это не поверхностное чувство, не то, чем можно поделиться с незнакомцами. Отсутствие семьи в жизни означает, что круг людей, которые мне дороги, чрезвычайно мал. На самом деле, я не уверена, что есть кто-то, кроме Сони, и из-за этого у меня так мало людей, на которых я могу положиться. Мне всегда казалось, что я против всего мира, но сейчас я сижу на коленях у Джонатана, обнаженная, и мне кажется, что я опираюсь на скалу. И хотя могу пошатнуться и споткнуться, он все равно будет рядом. Всегда.
Наконец он обхватывает шею, чтобы притянуть к себе для еще одного поцелуя, и на этот раз он не короткий. На этот раз они следуют один за другим, пока наши рты не понимают, что делать, и это не кажется таким же легким, как дышать. Мы становимся все более нетерпеливыми. Руки блуждают. Его теплая ладонь накрывает мою грудь, а мои пальцы перебирают его волосы.
Несправедливо, что он скрыт под барьером смокинга. Я стону от досады, а он хихикает, прижимаясь к моим губам.
Мне все равно, что я слышу, как рвутся швы, когда освобождаю его от галстука. Следующим идет пиджак, и, по крайней мере, на этот раз он помогает мне, выдергивая из него руки и отбрасывая в сторону. Он едва поспевает за мной, пока я расстегиваю пуговицы на его рубашке. Вскоре его гладкая, загорелая кожа становится подарком, который я принимаю с жадностью. Мои руки скользят по его груди, стягивая рубашку с плеч, пока я прокладываю дорожку поцелуев вниз по его грудине, по грудным мышцам, обратно к ключице. Хочу впитать его тепло, стать его частью. Хочу получить беспрепятственный доступ к нему сегодня и каждую последующую ночь.
— Эмелия, — произносит он с мягкой усмешкой, переходящей в глубокий стон, когда я ерзаю у него на коленях.
Нелепость того, что мы так долго жили друг без друга, превращает этот момент в безумие. Что я делала, спя одна в своей квартире? Почему так долго сопротивлялась мысли о нас?
Займись со мной любовью. Займись со мной любовью. Займись со мной любовью. Первая фраза рождается в моей голове, но я воплощаю ее в жизнь, умоляя его, пока он не вынужден обхватить ладонями мои щеки, запрокинуть мою голову назад и посмотреть мне прямо в глаза.
— Скажи, что любишь меня, — настаивает он.
— Я люблю тебя.
Слова срываются с моих губ, как будто они ждали этого всю мою жизнь.
— Еще раз, — надменно произносит он.
— Я люблю тебя, — говорю я, на этот раз более решительно, даже раздраженно. Разве ты этого не видишь? Разве ты этого не чувствуешь?
Моя искра зажигает его. То нетерпение, которое я испытывала мгновение назад, он испытывает сейчас, поцелуй за поцелуем, прикосновение за прикосновением. Его рука скользит в мои трусики, и я поднимаюсь на колени, чтобы позволить ему взять больше, почувствовать больше. Ничто не насытит меня, ничего не хватит. Его брюки сползают, и нас разделяет только хлопок и шелк, когда я снова сажусь на него сверху и двигаю бедрами, пытаясь облегчить наши страдания.
Он запускает пальцы в мои волосы и откидывает голову назад, чтобы поцеловать меня в шею и ниже, в грудь. Мои трусики отодвинуты в сторону и нетерпеливо стянуты вниз. Встаю и освобождаю сначала одну ногу, затем другую. Он снова усаживает меня к себе на колени, крепко обхватывая мои бедра, а затем мы вместе двигаемся, раскачиваемся, задерживая дыхание от того, насколько это невероятно хорошо.
Я хочу, чтобы его боксеры исчезли.
Хочу достичь этого финального момента, чтобы испытать, каково это, почувствовать его внутри себя.
Кресло широкое, но недостаточно для такого рода занятий. Я начинаю падать назад, опрокидывая нас, а Джонатан смеется. У него нет другого выбора, кроме как упасть со мной, чтобы помочь смягчить удар, когда мы с грохотом заваливаемся на пол.
Мои руки работают торопливо, дергая за пояс его боксеров, стягивая их вниз так быстро, как только могу. Опускаю взгляд, и мои губы приоткрываются, когда смотрю на него, но у меня есть только мгновение, чтобы выразить свое одобрение, прежде чем он украдкой целует меня еще раз и начинает раздвигать мои ноги. Мы заключаем молчаливое соглашение, когда я позволяю ему устроиться на мне сверху. Притягиваю к себе еще сильнее, наслаждаясь его тяжестью. Он опускает руку между нами и наблюдает за моей реакцией, когда начинает прижиматься ко мне, осторожно, чтобы убедиться, что я все еще здесь, с ним, желаю этого. Мои ногти впиваются в его предплечья, пока я терплю момент неприятного напряжения, всего на волосок от боли, а затем оно ослабевает, и он замирает.
— Я люблю тебя, — шепчет он мне в волосы.
Все эмоции, которые копятся во мне в течение дня, больше нельзя сдерживать ни на минуту. Слезы, которые он смахнул на танцполе, возвращаются, когда он прижимается ко мне всем телом. Мы наслаждаемся этим чувством. Это настоящее блаженство. Затем он начинает медленно выходить из меня и снова входить, медленно, медленно, медленно, доводя нас до сумасшедшего ритма. Я говорю ему, что тоже люблю его.
Мы лежим на полу, на куче одежды, и его рука придерживает мою голову, чтобы смягчить удар, каждый раз, когда он двигает бедрами и попадает в точку внутри меня, от чего поджимаются пальцы на ногах. Я питаюсь его неутомимостью. Снова, снова и снова. Темп не снижается. Мы приближаемся к краю, и я вздрагиваю, когда он проникает слишком глубоко, вскрикиваю, когда его большой палец проводит у меня между ног, по тому самому месту, где нужно облегчение. Ногтями впиваюсь ему в спину, когда взрываюсь, покалывание бушует внутри меня, и он нарочно отстраняется, поднимает меня с пола и несет к кровати. Это пытка, и я говорю ему об этом, но он игнорирует мои жалобы. Пристально смотрит на меня, распростертую на одеяле, и я делаю то же самое. Он такой уверенный, стоит, не смущаясь своей наготы.
Он медленно обходит кровать, приближаясь сбоку. Не сообщает о своих намерениях, и мое сердце замирает, когда он подходит и встает рядом, протягивая правую руку, чтобы коснуться меня. Начинает с шеи, несомненно, чувствуя мой учащенный пульс. На мгновение он задерживает меня в этом положении, и я откидываю подбородок назад в знак согласия.