Движения девушки походили на некую смесь индийских танцев, балета и художественной гимнастики. Вроде бы не особо совместимые, на мой взгляд, они были гармонично связаны и интегрированы друг в друга. Волнообразные движения рук в низком полуприсяде переходили в стойку на одной ноге, когда вторая нога сзади вытянута вверх и прижата к затылку, удерживаемая над головой руками. Даже с моей подготовкой я такое не сделаю при всем желании. Потом шли прыжки, снова позы и стойки почти без движения – играли только кисти рук и стопы, медленно двигая девушку, как статую по льду. Часто эти «скульптурные композиции» сопровождались игрой лицевых мышц. Точно языческие маски из музея сменяли друг друга: испуг, гнев, радость, восхищение. С такими талантами чародеи вполне могут быть очень продвинутыми лицедеями, с ними надо держать ухо востро.
Глядя на девушку, я сам собой погрузился в ритм ее движений, войдя в некий гипнотический транс. В голове стали рождаться звуки, всплывать мелодии и песни разных стран и народов, пока не осталась одна, больше всего соответствующая моменту. Как ни странно, это снова было что-то из старого – «Dies Irae» Моцарта, правда, почему-то в обработке «Dark Moor». Память услужливо высветила мне надпись композиции – я даже дернулся от неожиданности: вдруг показалось, что на мне снова бадди-комп.
Карина неестественно замерла, сбившись на полушаге, и я понял, что происходит что-то непонятное. И тут же девушка взорвалась движениями рук, ног и прыжками, как будто слыша звучащую у меня в голове музыку. Стоп! Как будто? Откуда? М-да… Над моей головой висело плетение звука, такое знакомое, но явно доработанное каким-то человеком, у которого руки растут оттуда, откуда надо… Ага… А коммутируется оно к… кажется, к биокомпу. Вот, оказывается, как к нему можно подключаться снаружи… Хм… и кто все это сделал? Вроде никакого мага моего уровня рядом нет, так что будем считать, что это мое детище. Весьма приятно осознавать, что именно я – автор этой красоты. Жму себе руку!
Толлеус
Местность все понижалась. Стройные сосны редели и мельчали, пока последние чахлые деревья окончательно не исчезли из виду, уступив место камышу и мху, а местами даже широким лужам, затянутым ряской. Лишь кое-где еще торчали засохшие остовы деревьев – молчаливые свидетели лучших времен. Прежде широкая дорога сузилась до одной колеи. Теперь, если попадется встречный экипаж, не разъехаться. Толлеус знал, что в это дождливое время года движение здесь практически замирает. Купцы даже в сухой сезон предпочитают пользоваться имперским трактом. Им проще сделать большой крюк, зато по широкой дороге, вдоль которой полно постоялых дворов и деревень.
Повозка тащилась еле-еле, местами увязая по самые ступицы в раскисшей колее. Все-таки не в добрый час старик решил срезать дорогу, сэкономив день пути. Благо по-настоящему серьезные топи были значительно южнее. Здесь же в особо жаркие годы и вовсе пересыхало так, что можно было пройти весь путь пешком, не замочив ног. Безрадостный однообразный пейзаж действовал угнетающе. Успокаивало лишь то, что добрую половину заболоченной колеи Толлеус уже благополучно миновал и даже с такой черепашьей скоростью успевал до темноты выбраться на тракт.
Неожиданно повозка клюнула вперед и опасно перекосилась на один бок. Искусник слегка зазевался с управлением. Переднее колесо съехало с дороги и сейчас же провалилось в невидимую яму. Уставшая лошадь, испуганно всхрапнув, инстинктивно дернулась, но тут же сдалась, понуро опустив голову: засела телега крепко.
Час прошел в бесплодных попытках выбраться. В ответ на понукания своего незадачливого возницы животное лишь вяло перебирало ногами, размесив копытами и без того плохую дорогу в кашу неаппетитного вида. Нет, ну это ж надо! «Повозка у вас высокая, проедете!» – убеждал местный фермер. И он поверил! Старик в сердцах стегал кнутом ни в чем не повинную лошадь. Старый пень, срезать решил!
– Пошла, кляча! – в отчаянии скомандовал Толлеус и, закашлявшись, устало присел на лавочку. Отдышавшись, посмотрел назад – сочащаяся из земли вода уже почти скрыла колеи, оставленные колесами.
«Что же за невезение!» – пожалел старик сам себя. Надо бы подтолкнуть. Конечно, не руками – это удел молодых и сильных. Однако и он кое-что мог сделать.
Поудобнее перехватив посох, искусник ударил в зад повозки. Она лишь вздрогнула. Доска из заднего борта с треском вылетела со своего места и, свистнув над головой старика, улетела далеко вперед. Толлеус сплюнул. Подтолкнул, называется…
– Чтоб тебя!.. – неизвестно кому погрозил старик кулаком. Надо было идти за помощью.
Подобрав подол плаща, Толлеус тяжело спрыгнул на обочину, сразу же провалившись в черное месиво выше колена. «Вот тебе и на! И как тут идти?» – затрепыхался он, силясь сделать шаг. Куда там! Сил старику не хватило даже на то, чтобы вытянуть ногу. Он попытался развернуться, чтобы забраться обратно на повозку. Старость не радость: Толлеус упал в грязь, перемазавшись, как свинья на ферме, проклиная всех богов и ленивую лошадь. Хорошо хоть посох с собой! Искусник активировал свое новое плетение для подъема и спуска, зацепившись липкими нитями за верхний край повозки. Опора была расположена низковато и чуть в стороне, а не над головой, но вполне сгодилась. Старика в защитном коконе поволокло сначала по земле и лишь потом вверх. Топь, разочарованно чавкнув, неохотно рассталась со своим пленником. Правда, старые добрые башмаки, столько лет преданно служившие своему хозяину, навсегда стали добычей трясины.
Надо бросить повозку и на лошади вернуться в деревню. Как он поедет верхом, Толлеус представлял смутно. Но выбора нет. Только это завтра, когда взойдет солнце – переночевать придется здесь.
Через час стало смеркаться и холодать, а от болота пошел удушающий смрад. Толлеус кутался в перепачканный плащ и кашлял. Издевательски квакали лягушки. Воздух полнился звоном болотного гнуса. Но не тех безобидных комариков, что можно встретить в городе или даже в лесу, а полновесных летучих чудовищ, выросших в самом сердце заповедных топей. Стало совсем темно, а развести огонь было нечем.
Очень сомнительно, что какой-нибудь случайный путник забредет сюда ночью. Так что нет смысла обозначать себя на этот случай, привлекая внимание звуками или огнями. Но все-таки грустить в одиночестве в кромешной тьме не хотелось. Поэтому искусник с помощью посоха засветил маленький огонек – старшего брата светящейся точки, с помощью которой рисовал буквы.
Тяжелые болотные испарения становились все гуще. Сначала Толлеус дышал через тряпку, но скоро она перестала помогать. Тогда он попробовал свернуть тряпку в несколько слоев, но сил у легких не хватало, чтобы вдохнуть через нее воздух. Впрочем, решение нашлось быстро – старик приспособил импровизированный фильтр к своей системе нагнетания воздуха. Маны, конечно, потреблялось больше, зато кузнечные меха, исправно раздуваясь и опадая, погнали в легкие чистый воздух. Толлеус зажмурился от удовольствия, сделав первый вдох. Кашель прошел. Только с трубкой в горле сидеть было крайне неудобно: в конце концов, пользоваться этой штукой предполагалась не несколько минут, а подольше.
Порывшись в своем скарбе, старик нашел медное блюдо и с помощью Искусства перекорежил его. Получилось что-то наподобие маски-забрала, которая плотно закрывала всю нижнюю часть лица. В ней Толлеус предусмотрел отверстие для трубки. Вроде бы удобно, но приходилось подстраивать дыхание под ритм кузнечного меха. Требовалось другое решение, обеспечивающее постоянную подачу воздуха.
В посохе не было плетения, чтобы сотворить подобие ветерка. Как-то давно Толлеус, стоя в искусной лавке, раздумывал о приобретении такого. Но стоило оно дорого, маны потребляло много, результат неубедительный – и он не стал покупать, о чем сейчас несказанно жалел.
Не спалось. Мысли скакали испуганными белками. Чтобы не впасть в панику, старый искусник решил поломать голову над эффективной заменой кузнечного меха. Ветер может сделать любой человек. Сними плащ и тряхни хорошенько – и готово, воздух придет в движение. Или всадник промчится мимо – обдаст порывом, если стоишь рядом. А еще когда воду в котле кипятишь, над ним ветерок появляется, кверху дует. Только он горячий – совсем не подходит.